Поэтому он остался. Вернее – в основном поэтому. А так да – благородный дух и ответственность.
Но мысли его омрачились. От свободы, после всех этих размышлений, пришли в знакомую уже тюрьму: куда деваться? Кем быть? как поступать? С ним никто всерьёз не считается – это надо признать, даже Базира тот же Арман и Абрахам ценят куда больше! а ведь он тоже человек! так почему?..
Ронове, однако, знал, конечно, «почему». Базир был честнее и лучше. Положа руку на сердце, Ронове знал, что заслуживает всего презрения, недоверия и использования. Но было обидно.
А обида быстро сменилась злостью. Захотелось сделать что-то назло, неважно кому назло: самому себе, Арману, небу…
Только, главное было не переусердствовать. Ронове и без того уже устал разгребать последствия своих решений.
Но энергия требовала выхода и Ронове, пометавшись мыслями, вспомнил о том, что у него два письма. И одно из них для Рене, а другое – для самого Ронове. И вскрыть второе нужно было только после того, как он доберётся до косы…
Ага, как же! Да как Арман узнает? Да и до косы всего ничего! ну шагов триста-четыреста, и всё, можно официально вскрывать. Какая разница, там или здесь это сделать, у заброшенной деревни, заброшенной, кстати, совершенно недавно, силами Армана, для того, чтобы заполучить резерв провизии и не заполучить потенциального врага за спиною…
Это было справедливо и правильно для войны. А после войны об этой деревушке никто и не вспомнит. Даже Ронове сейчас не помнил уже про жителей, которых выгнали из их же домов, отправили в неизвестность, не позволив взять толком с собою ничего.
Бунт был мелочным, но Ронове, вытащив из-за пазухи свой конверт, испытал настоящее облегчение: и он что-то значит, а затем, с маниакальным наслаждением этот несчастный разорвал конверт и…
И на задний план тотчас отошли далёкие мысли о правильности Базира, о собственной ничтожности и о том, что сейчас происходит в лагере его соратников.
В нём же царило суматошное оживление. Как и при всякой войне, бой продолжался недолго, противники схватились, поборолись и разошлись зализывать раны и готовить новые планы по наступлению и обороне.
Первая схватка закончилась без перевеса какой-либо стороны. Арман показал свою силу, попробовал в битве магов Цитадели и уже на основе этого готовил сейчас полноценную битву. Потери были по обеим сторонам, но в основном рядовые, среди отступников же и почти полностью – людские.
Но суматоха была подобающая. Цитадель была слышна – она и не скрывалась, отступив в глубины своих земель, она сейчас перегруппировывалась, готовилась тянуть время и исцеляла своих раненых. Невыносимо тянуло с её стороны запахом мокрой псины (оборотни перекидывались в людей, а их там было куда больше), и травяными настоями.
В лагере отступников же пахло как и полагается при битвах – больше кровью. У Арамана было даже опасение, что этот запах привлечёт несдержанных упырей, и потому он строго-настрого предупредил со своей стороны вампирскую общину на предмет строгости и набросил на весь лагерь дополнительный, развеивающий запахи щит – чтоб цитадельные не пришли.
В остальном всё было спокойно. Почти спокойно. Спокойствие же Армана было нарушено в тот момент, когда он сидел в своём шатре вместе с Абрахамом над картой местности и как раз выслушивал сообщение Базира о количестве раненых, но способных продолжать битву.
Дело в том, что Уэтт – как и все оборотни-вожаки, заботился о своей стае. Первым делом, когда стихли первые битвы, он пересчитал своих и…не досчитался одного.
Обезумел, метнулся искать по всему лагерю. Это было страшно – человек с жёлтыми глазами и налипшими от пота кусками волчьей шерсти и грязи в поиске одного из своих.
–Волчонка потерял…– пробормотал Арман еле слышно, а Уэтт всё бегал среди своих, заглядывал безумными жёлтыми глазами в каждое встречное лицо и звал:
–Риего! Риего!
Лагерь не стог сена, а оборотень, даже молодой, не иголка. Поиски ни к чему не привели и тогда Уэтт, вопреки здравомыслию, бросился на недавнее поле битвы. Там и цитадельные опознавали своих. А вурдалаки, не гнушаясь ничего, по закону войны, доедали плоть. Плоть должна была ещё жить, чтобы кровь не остывала, и вурдалаки очень профессионально доедали раненых, максимально отодвигая срок окончательного умерщвления.
Именно там Уэтт нашёл своего волчонка, приволок его в лагерь раненого и понял – здесь нужна очень сильная магия. Весь бок стонущего, скулящего Риего был порван, да так, что торчало из него что-то белое, мерзкое…