За спинами Ронове и его новых соратников, лиц которых он не различает, лежит тело Рене, но ему всё равно. Ронове бьёт дрожь, ему кажется, что он заболевает, что его охватывает жар… он заболеет, на самом деле сляжет вскоре. А сейчас пока стоит, перед глазами его лица…смутно знакомые, но одинаковые. Может быть, на самом деле знакомые? Он ведь был в рядах церковников? Он был в одном ряду с Рене, а в какой-то момент и подчинялся ему. Как странно и как жестоко плетёт своё полотно жизнь, как меняет местами людей, как сдавливает их жизни, перемешивает…
Ронове оглянулся на застывшее тело Рене, не веря, желая убедиться. Его руку сжали, заставили обернуться к плывущим лицам, сливающимся для него в единую неразборную массу, сжали легко-легко, напоминая: надо сказать! Хоть слово, но надо!
Наверное, Вильгельм был прав, выбрав всё-таки в своё время именно Ронове. Что-то было в нём такое представительное, что даже сейчас просыпалось, привыкшее к подчинению и марионеточному управлению. Ронове знал – он должен сделать так, как хочет Арман. И если уж начал – отступать нельзя. Да, наверное, это был действительно правильный выбор, ведь Базир никогда сильно не располагал к себе и не был так представителен. Да и как бы он повёл себя? Послушали бы его? Испугались бы за будущее?
Всё складывается самым лучшим образом. Ронове что-то говорит, его слова сбиваются, он скачет с мысли на мысль, но это лучше чем ничего. Он знает, что сказал главное: Рене предал договор с Арманом и хотел подождать когда война пойдёт к завершению, чтобы присоединиться и вообще начать действовать.
Ронове оглушают вздохи, чьи-то несмелые рукоплескания, которые, Ронове прекрасно знает это лучше всех – незаслуженные.
А затем его взгляд вдруг выхватывает из толпы одно женское лицо, и всё переворачивается в желудке несчастного. Он узнаёт это лицо. Давно мёртвое, но сейчас как будто бы живое. Ронове, не помня себя, бросается вперёд, к ней, кричит:
–Стефания!
И проваливается в темноту.
Он один на один перед нею. Он виновен и преступен и знает это. Ему ни к чему просить пощады – таких как он справедливо щадить нельзя.
–Я думал, ты обрела покой. Абрахам и Базир…– Ронове находит эти слова вместо приветствия, но Стефания мягко прерывает его:
–Я обрела покой. Но ты его не обрёл.
Ронове бросает в жар и в холод одновременно. Её лицо – откровенно говоря, самое обыкновенное, непримечательное, ему сейчас желаннее и милее всего на свете. Стефания знает его настоящим. Знала. И она не сердится. То есть, не может сердиться. Или может, но не делает этого?..
–Что мне делать? – Ронове привычно, чтобы за него решали. Абрахам, Рене, Вильгельм, Арман… теперь и Стефания в посмертии настигнута этим вопросом.
–Живи, – отвечает Стефания очень тихо и спокойно. – Ты ещё можешь.
Ронове хочет извиниться за всё, что совершил. За всё, что сделал и за всё, чего не сказал. Ему хочется рыдать и просить прощения за свою трусость, за спекуляцию её образа и за свою слабость опять и снова. Но она опережает его, угадывая его желание:
–Казниться ни к чему. Зачем? Меня не вернуть. Как и любое прошлое.
–Прости…– выдавливает из себя Ронове, и грудь ему сжимает от болезненного вдоха.
–Я простила даже Абрахама. Неужели ты думаешь, что я не прощу тебя? – удивляется Стефания. – Да и что тебе моё прощение? Пустой звук. Всё равно после смерти нам всем один суд. Но ты ещё жив. Иди и живи.
Она легонько толкает Ронове в грудь, её рука как будто бы проходит сквозь его тело и…
Ронове открыл глаза, огляделся. Всё та же зала. Всё те же одинаково намешанные лица будущих врагов и сегодняшних соратников. Кто-то под страхом, кто-то в ужасе, кто-то растерян, кто-то зол. Что ж, все эти люди сейчас ему полезны. Вернее, не ему, а тому, что выше и сильнее его.
Позади тело Рене. Никогда он больше не поднимется. Никогда не солжёт, не усмехнется. Идеальное состояние для этого человека – смерть. Как она сказала? Один суд? Что ж, Рене отправился туда милостью Армана и Ронове чуть раньше, чем сами Арман и Ронове.
–Мы идём на Цитадель! – глухо произносит Ронове и сила поднимает в нём голову. Да, он будет жить. Он жив, он всё исправит, он всё исправит для самого себя, разберётся, заслужит, получит уважение. И сотрёт все позорные пятна своей биографии.
Глухота не подходит для приказов.
–Мы идём на Цитадель! – кричит Ронове. И добавляет для истории: – Идём сейчас же, а то они победят без нас!