–И мы, – продолжил Арман, – должны помнит о порядке. Должны помнить о нашей цели. И должны показать, насколько мы могущественны и…беспощадны.
Пленники заёрзали. Последнее слово им не очень понравилось. Беспощадность – это нехорошо. Это что-то из области того, о чём они не договаривались.
–Да! – хор всеобщего обожания, чьи-то ругательства в сторону перебежчиков.
–Стойте! – Антея дёрнулась, – ну она же вам…
–Молчать! – теперь в голосе Армана не было никакого милосердия или намёка на снисхождение. И взгляд его изменился до неузнаваемости, сделался жестоким, равнодушным и страшным.
Антея дернулась и…невидимая сила заткнула её рот и рот её товарищей. Они забились в магических путах с одинаковой истерикой.
–Беспощадность, – Арман взглянул на притихший своих соратников, – есть единственная сила, единственный ключ, который открывает нам двери в будущее. и мы будем беспощадны. Мы с корнем вырвем всё вражеское, чтобы ни одного ростка не появилось в будущем. Мы покажем…и мы будем правы.
Арман поднял руку со сплетённым заклинанием медленно, как древний жрец, или как церковник, простирающий руки к небу…
Толпа любит кровь в своём большинстве. Любит беспощадность. Один на один люди боятся говорить об этом, но в толпе все равны. И все любят эту одинаковость, когда льётся не их кровь. Этот же миг безумства – странное единение, когда люди, которые вроде бы так отошли от зверей, возвращаются к истокам своего звериного начала. Кровь, кровь…
И неважно, чем эти люди стали. Были ли из церковников, происходили из мирных людей, шли из магов и ведьм, или низших вурдалаков – характеры людские. И Арман, зная это, даёт им возможность быть безумными и жестокими, не пачкая рук. Он облачает жестокость и казнь в праведный саван и говорит: «мы правы».
И это то, чего не хватает человеку. Нескольких мгновений, нескольких слов, крови…
Таково большинство и Арман умеет им управлять. Толпа ликует, забыв про сон и ночь, когда заклинание сносит напрочь головы всей пятёрке. Голова красавицы Антеи катится вниз, по земле, со склона и кто-то из оборотней бросается за нею с визгом и гоготом. Голова умницы-Бекки, так и не успевшей вскрикнуть, падает с глухим грохотом, катится рядом с головой брата, головы двух молодцев падают в разные стороны…и долгим мгновением позже оседают тела.
–Мы будем беспощадны к нашим врагам! – шепчет Арман, но его слышат все. Он унимает толпу, наполняет всех мыслью о священности своего действа, святости всей казни, и толпа подчиняется.
Беспощадность – это страшное дело. Уверенность в правоте беспощадности – откровенное жуткое. Но Арман знает, что для победы в войне нужна жуть, а уже потом за этой жутью поднимется новый порядок. Так бывает каждый раз.
–Зачем…– все расходятся, возбужденные и переполненные святого гнева, остаются немногие. Кому-то тошно, как Елене С., но спрашивает это Абрахам. – Они сдались. Их надо было судить!
–Судить? – удивляется Арман. – У нас война. И потом, кого ты предлагаешь судить? Врагов? И что? Оправдать? И потом дрожать, боясь, как бы кто-нибудь из них не воткнул какого-нибудь заклинания в спину? Нет уж.
–Они ничего не сделали! Они пытались…– Базир тоже не в восторге. Ему казалось, что нет большей подлости, чем та, которую он уже увидел. Много раз казалось, и всякий раз он ошибался – предела нет.
–Откуда ты знаешь, что ничего не сделали? – интересуется Арман. – А? они враги. И умерли врагами. Перебежчик в лагере – это потенциальный враг. После войны уже можно судить о том, кого миловать. После. Но не во время. Если они сдадутся – будем и судить, и миловать.
–Казнить? – уточняет Абрахам. На лице его странные эмоции, нечитаемые в полумраке.
–Милость может быть казнью, – Арман не отпирается. – Врага можно простить, но только после того, как враг будет уничтожен.
Арман вдруг выходит из себя:
–Вы двое, чего сопли развесили? Тебе ли, Абрахам, говорить о том, кого судить, а кого нет? Ты убил девку за то, что она пыталась дойти до Вильгельма! А ты, Базир? Решил поиграть в святого и добродетельного? Запомните: мы на войне. Здесь не место для роз. Здесь убивают и смердят. И чтобы выжить, надо проявить беспощадность!
Базир мрачно смотрит на Армана, но кивает: смысла к спору нет. Всё равно нечего сказать, и нечем Базиру крыть. Как нечем крыть и Абрахаму.
–Одна из них, – Арман ещё суров от отчитки двух внезапных святош, – показала путь…Абрахам, возьми двоих или троих, ступай на разведку. Перед этим зайдёшь ко мне. Займись делом! к тебе это тоже относится, Базир. Поговорить все мастера. Повыступать, пожалеть. А лить кровь и отстаивать интересы никто не хочет! Зато жалеть и восклицать о суде – пожалуйста!