–Тебе обидно? – удивился Арман. – Это мне обидно. Оставляешь меня!
Здесь никто не мог слышать его слов, поэтому Арман их и позволил. Он от всей широты души своей, отданной на служение цели, хотел остаться бессердечным.
–Я иду в покой, – сказал Абрахам отчётливо. – Там меня ждёт суд…и вечность.
–Тогда тебе точно не должно быть обидно, – заметил Арман, – ты уходишь из мира, который предстоит переделать мне и моим соратникам. Уходишь от дел, хлопот и подлости, и остаёшься при этом героем! Это же умудриться надо!
Абрахам попытался засмеяться, не смог, застонал от боли. Его время уходило.
–Я попрошу прощения…– сказал Абрахам. Он задыхался, но продолжал говорить, сбивчиво, смято, но он знал, что должен сказать последнее. – За себя и всех нас. Попрошу…обязательно попрошу.
Арман молчал. Абрахам, промолвив своё, тоже затих. Ему было очень больно. Всю жизнь провёл он с болью, то с болью от одиночества и состояния вечного изгоя и неприкаянности, то с болью разочарования, то с болью физической.
Почему же всегда боль? Почему же больно, крест и пламя? Почему боль сопровождает жизнь? Почему и жить, и даже уходить надо в боли?
–Смерть это не конец, – сказал Арман, чтобы что-нибудь сказать. Ему было страшно от молчания. – Ты знаешь это, ты видел тот свет, видел Стефанию. Она тебя простила, я уверен. И ты себя прости. Ты не был плохим, ты был всегда верен тому, чему служил. Ты сменил мантию мага на плащ церковника, плащ церковника на клеймо отступника, но ты жил, жил по своей совести и по своим убеждениям. Ты счастливый человек, Абрахам.
Начало Абрахам ещё слышал, но затем у него началась обещанная Амандой горячка. Глаза закрылись, он задрожал всем телом – одеяла не держали тепло, смерть подступала к нему холодом, окружала со всех сторон. Арман знал, что должен был позвать Аманду, но знал и то, что она ничего уже не сделает. Поэтому он смотрел на его смерть и думал о несправедливости жизни.
–Иду…на свет…– выдохнул Абрахам среди бессвязных восклицаний, дёрнулся в последний раз и затих.
Арман прикрыл глаза, чтобы не допустить слезы – это неприлично сейчас. Овладев собою, маг поднялся, накрыл Абрахама до подбородка, оставив только его голову на свободе. Людские традиции велели закрывать мертвеца с головою, но Арман не позволил себе этого, потому что заглянул в лицо Абрахама. Он знал, как выглядят лица мертвецов, знал, как они меняются, и как становятся похожи на маски, и как ужасны эти маски, какой страх отпечатывается на них.
А лицо Абрахама было абсолютно спокойным. Казалось, что он заснул крепким сном праведника. Может быть так и было? Может быть, этот вечно неприкаянный маг и человек обрёл мир, которого не знал никогда в своей душе?
–Покойся с миром, Абрахам, друг и соратник, – Арман коснулся лба мертвеца тремя пальцами – старая традиция, принесённая им из Аравии. – Прощай.
Именно в этот момент, когда грусть сжала горло железной перчаткой, появился Уэтт, втолкнул (иначе не скажешь) уцелевшего мага, и замер, увидев мертвеца.
–Кончился? – хрипло спросил Уэтт, пока уцелевший маг не решался встать и снизу вверх глядел на Армана.
–Собери всех. Простимся, – велел Арман хрипло. Уэтт послушно попятился прочь – он не любил мертвецов, от них он, как и всякий оборотень, чувствовал мгновенный нехороший запах спустившейся смерти. А смерти Уэтт боялся.
Арман остался один на один с недоразумением и мертвецом. Заговорил с недоразумением – уцелевшим магом, хотя, была бы его воля, поговорил бы с мертвецом:
–И как же так вышло, что он мёртв, другой ваш мёртв, а ты жив? И даже цел, если не ошибаюсь?
–Я…нас окружили! Их было много. Очень много. Господин Абрахам давай их заклинаниями жечь, а Мэттью…
–А что ты делал? – прервал рассказ Арман.
–На дерево полез, – потупилось недоразумение. – Я думал…
Он осёкся. Своего решения он не мог объяснить и самому себе. Как и любой маг уцелевший понимал, что вурдалаки и на дерево залезут, но была тут одна тайна, которую уцелевший хранил при себе. Дело в том, что он ощутил присутствие вурдалаков даже раньше Абрахама. Он шёл сзади и услышал позади себя шевеление. Увидел на мгновение проблеск красноватых глаз и…
И не сказал Абрахаму.
–Скотина трусливая! – Арман отвесил умелую очень звонкую пощёчину. Недоразумение упало, забормотало обвинения вперемешку с извинениями, прерывалось на облизывание розоватых от крови зубов, но всё это было уже неинтересно Арману. Он рывком дёрнул вверх трусливого предателя и рявкнул:
–Кто у тебя есть? Мать, жена?
–Мать, – пискнул подавленный трус.
–Если хочешь, чтоб она жила, ты сейчас выйдешь к ним, и признаешься, что сдал ваш поход шпионам. – Об ударе своём Арман уже жалел. Он сорвался, хотя не должен был этого делать.