Кто-то откровенно плакал, кто-то шмыгал – дым разъедал нос и глаза. Базир тоже смотрел на пламя, хотя глаза его слезились. Он тоже не мог отвести взгляда, но в противовес Арману, он думал не о своей смерти, а о том, что Абрахам обрёл мир.
Так и закончилось. Минира распорядилась с разрешения Армана выдать всем по полкружки вина из запасов за особый случай. Разошлись помянуть.
Арман же вернулся в свой шатёр, глянул на ложе, которое ещё хранило на себе следы Абрахама, и тоже выпил.
–Покойся с миром.
Скорбеть долго ему не полагалось. Арман, овладев собою, вызвал Базира (нужно было кем-то забить новую пустоту среди вновь поредевшего круга соратников, ведь и без того не стало Фло и Марека), Уэтта и Керта.
Керт, впрочем, появился сразу и с хорошими новостями. Когда появились остальные, Арман сообщил:
–Мы готовимся к последней, роковой битве. Ронове с подмогой уже близок. Церковники под его руководством будут здесь завтра к полудню. Нам придётся разместить их в лагере. А к следующему рассвету выступим.
Базир не разделил всеобщего восторга. Он понял: Ронове прикончил Рене и забрал власть. Понял и невольно задался вопросом – смог бы он сам это сделать?
30.
–Да, одна новость хуже другой, – промолвил Ронове, когда Базир поведал ему и про перебежчиков, и про предательство, в которое сам лично не верил, и про смерть Абрахама. В свою очередь Ронове весьма скупо рассказал о своей миссии, об убийстве Рене и совсем в двух словах о том, как повёл за собою церковников, отшутился:
–Должны же они были куда-то пойти? Всем ведь нужно куда-то…
Причина была не в скромности Ронове, а в том, что он сам толком не помнил того, как это произошло. Но, надо сказать, власть пошла ему на пользу. Глаза его оживились.
–Абрахама жаль, – сказал Ронове, подумав. Он наблюдал за размещением приведённых за собою церковников по лагерю. Было тесно, но Арман дал понять, что это меньше, чем на сутки. Терпели.
–Он обрёл покой, – заметил Базир, не скрывая зависти.
Ронове промолчал на это. После того как церковники, прежде подчинявшиеся Рене, приняли его как своего лидера, Ронове ожил. Эта власть, пусть смешная, призванная непониманием церковников куда ещё деться, как не за ним; власть номинальная – оздоровила его дух. Мучительно захотелось Ронове жить. И ещё, но в этом Ронове никогда бы не признался, новость о смерти Абрахама способствовала этому оживлению. Да, по-человечески Абрахама было жаль, но это если говорить о нём, о его смерти. Если говорить о жизни оставшегося живым Ронове… что ж, Абрахам был ему образом совести, пожалуй, едва ли не таким же сильным образом, как Базир или привидевшаяся в полубреду Стефания.
–Что-то всё плохо… – заметил Ронове, устав от молчания. Ему хотелось куда-то тоже пойти, что-то начать делать, говорить, обсуждать, спорить. Жизнь закипела в нём, а он был уверен, что никогда уже не будет в нём такого мощного подъёма! – А ведь всё хорошо. Уже через несколько часов мы начнём наступление на Цитадель! И мы победим. И всё будет по-новому!
Что именно «по-новому» Ронове представлял себе плохо. Но ведь должно было быть иначе, то самое «по-новому», ведь зачем-то были все жертвы, смерти и страдания?! Новый мир уже на пороге – Ронове ощущал это острее всех, и ему хотелось разделить это ощущение со всеми.
Базир глянул на Ронове странно. Прозрачные глаза бывшего церковника выражали какие-то мысли и чувства, которые Ронове не мог прочесть. Базир не стал терзать муками Ронове, улыбнулся, и сказал:
–Не все новости так мрачны как ты думаешь. Твоя Елена ждёт ребёнка.
Ронове поперхнулся. В его жизни, в той, что цвела ещё под уютной тенью Церкви Животворящего Креста, было скрыто несколько историй такого рода. К нему приходили пару раз с такими же новостями, но тогда Ронове был другим. Он отпирался, и в изумлении (даже искреннем) восклицал:
–А я здесь причём?
Поскольку слово было против слова, а позор ложился на провинившуюся, а не на Ронове, да и Ронове был всеобщим любимцем, который пользовался доверием совета и лично его главы, никогда не было шума. Всё уходило в ничто. Ронове не чувствовал себя по этому случаю негодяем или мерзавцем. Он просто жил дальше, и наслаждался своей жизнью.
Но прошло то счастливое время. Ронове был уже никем и ничем, был марионеткой, потерял и обрёл уважение к самому себе, скрывался, думал, страдал… и пусть его страдания не делали его имя кристально чистым, но сам он в некоторой мере всё-таки очистился от своего тогдашнего восприятия.
–Надо же что-то делать! – Ронове смотрел на Базира. Базир, не сводя с него взгляда. Кивнул, мол, да, ты угадал, надо что-то делать.