Но Арман уже смотрел в будущее и знал – не успеют они взбеситься. Ни те, ни другие. Потому что сначала под предлогом с борьбой наглеющих вампиров, Арман потребует от оборотней выступить против выдачи прав вампирам. Оборотни согласятся – Арман пообещает им расширение их личных границ, да и не захотят они сами иметь такой конкуренции! А потом, когда не станет вампиров, оборотней сжить уже будет проще.
Но это потом. Пока Уэтт и его волчата, как и Роман со своими вампирами радостны.
Нерадостны ещё, пожалуй, целители. Но они от того только, что их работа сопряжена большим трудом. Аманда, однако, улыбалась тихой улыбкой, чтоб никто лишний не заметил: она тоже заглядывала в будущее, правда, видела она там не власть или передел мира, а Елену и её ребёнка, о которых Аманда должна позаботиться. Елена, кстати, тоже не казалась счастливой – её тошнило, но она мужественно держалась. И руки ещё у нее тряслись от нервов. Она отказала Ронове, да, но теперь ей ум бередила поганая мысль: а если его убьют сегодня?
И последнее, выходит, что он от неё слышал, это наглая и грубая ложь?..
–Соберись, Елена! – позвала Аманда, и Елена очнулась. Надо работать. Будет ещё время пострадать и проклясть себя.
Базир, впрочем, тоже не был весел. Одиночество давило его. Он понял неожиданно, что не с кем ему и поговорить. Нет больше ни Стефании, ни Абрахама, и Ронове его едва ли захочет видеть. Базир вспомнил, что обещал Ронове разобраться с ним после, когда всё кончится, и усмехнулся собственной грусти: это потеряло смысл. Стефании это уже не помогло бы. Никак. А своего гнева на Ронове у Базира уже не было.
У него вообще ничего не было.
Но движется неуступчивое время, и кончены последние приготовления, и произнесены последние речи, и наступает он – бой.
***
Нигде – ни в учебнике истории, ни в легендах не будет написано о глазах, полных ужаса…глазах врага, что умирает от твоего удара – неважно даже, магического или нет. Нигде не будет сказано и слова о дрожи его тела, о стоне раненого – глухом, отчаянном; и о запахе. Запах пота, запах крови, запах посыревшей от крови земли, запах смерти… это всё отвратительный коктейль, который не удастся забыть никогда.
Кому-то хватает одного боя, чтобы никогда в жизни уже не возвращаться на войну. Но есть и такие как Арман, которые находят в побоищах своё призвание, и не могут уже не воевать. В мирной жизни им тоска. Им нужен враг, бой, и победа.
Победа – прекрасное слово, за которым так много смерти и так много крови.
Арман яростен. Он не знает пощады. Он давно не воевал (по его собственному признанию полсотни лет), и всё его бешенство обращено на Цитадель. Он сам не знает, почему такая ярость кипит в нём, но сейчас Цитадель его враг, враг до самой гибели этой Цитадели, и Арман не только направо и налево швыряет убийственные по силе своей и природе заклинания пламени, льда, кислоты и праха, но и успевает орудовать совершенно обычным кинжалом.
На него нападает сверху вурдалак. Мясо для боя! Арман бесится – это задержка, это на руку Бальтазару. И это бешенство позволяет ему одним рывком вырвать глаза у вурдалака, а в следующее же мгновение хлестануть его огненной плетью по горлу. Отвратительные брызги крови по сторонам, часть попадает на лицо и одежду Армана, но он уже не замечает этого. Горячая кровь врага мешается со стуком его сердца, с его потом, с его яростью.
–Пощады, господин! – молит какой-то недоумок, падая перед ним на колени. Откуда только берётся? рассуждать некогда. Повсюду бой. Вспышки. Рёв. Смерть.
Арман не реагирует. Не глядя на бесполезного врага, убивает его. Арман не берёт пленных. Пленные – это армия, которую надо содержать, и которая может ударить в спину.
Арман рвётся за Бальтазаром.
Повсюду смерть. Повсюду пламя и заклинания. Мотки силы очень нехорошо действуют на церковников, цепляют их беспощадно. Ронове замечает, как редеют его ряды. Он кричит, кричит о том, что надо как-то перегруппироваться, но его никто не слышит – он им не лидер.
Одно заклинание проносится совсем рядом, задевает ладонь, обжигает её словно едким соком, Ронове от неожиданности и обиды вскрикивает и пригибает голову. Он хочет жить. Но вокруг сражение.
–Не спать! – хохочет Уэтт, проносясь рядом. Он уже кого-то рвёт на ходу. Морда в крови, глаза жёлтые. Нажрётся…зверь-зверем!
Ронове тошнит. Он на какое-то мгновение даже слепнет от этой тошноты и размахивает длинным кинжалом по сторонам. Чей-то вскрик. Глухой удар. Ронове прозревает. Что ж, и такое бывает на войне. Незнакомый ему церковник невовремя попался под руку. Кто увидел? Вроде никто. А нет… вон, вурдалак, стоит, улыбается. Сейчас, кажется, бросится…