Тойво явно не по душе затея товарищей, но он не пойдёт против них, потому что церковник из него хороший, а еще, потому что Тойво давно научился не слушать своего сердца и поступать по долгу.
Одно лишь удивляет Ронове – чего это ребята так осмелели? Ну трактирщика он пожалел опрометчиво, но всё же! Повод это к казни? Или с самого начала его сподвижники по неволе имели такой приказ от Рене, мол, при случае, при первом же случае…
Но над всякой странностью и удивлением рассуждать жизни не хватит, а привал кончается, и дорога снова простирается перед Ронове и спутниками его. Нужно в путь, нужно!
Дороги видят и слышат всё. Они встречают триумфы и падения, тоску, смерти, возрождения – но не могут поведать об этом. Жалобно под напором ветров стонут камни, проклиная бесслезное молчание, гнутся тонкие травинки по обочинам протёртых колёсами, копытами, подошвами и голыми стопами дорог.
И тишина держит в плену их. Не скажут, хоть видели и слышали. Не промолвят, не сдадут! В путь, собирайся в путь, он долог. Бесконечен и похож на божественное наказание и божественную же усладу одновременно. Идти по свежести, идти в неизведанные дали это прекрасно и ужасно одновременно.
Церковников этой дороги зовёт долг. Но дороги видели уже многих должников веры и креста, золота и любви – словом, нагляделись на служителей всякой масти и чуют раскол в маленьком отряде. Но не выдадут.
–Ты бледен… – Брэм поравнял своего коня с лошадью Тойво. – В здоровье ли ты, брат?
–В полном, – сквозь зубы ответил Тойво.
–Струсить думаешь? – допытывался Брэм, явно не понимая, в какую опасную трясину ведёт его собственное бахвальство. А может быть, наивно полагая, что Рене вознаградит его своим доверием за кару такого опасного врага?
Наивно…да, наивно! Рене никогда не наградит. Более того, как предполагал сейчас сам Ронове, прекрасно понимая, что задумали его спутники, в интересах Рене в скором времени. Когда от Брэма и компании убийц закончится польза – предать их публичной каре и припомнить им самоуправство.
Всё-таки Ронове научился в пути своём многому! Даже начал понимать Рене. Осталось научиться понимать самого себя да будущее – и всё, сказка!
Тойво наградил Брэма таким взглядом, что Брэм поперхнулся заготовленными насмешками. Страшный взгляд, грозящий уничтожением за дерзость.
–Ну…держись нас, – отозвался Брэм, овладев собою и отъехал чуть дальше от Тойво, всем своим видом демонстрируя, что ничего не произошло.
Ронове видел краем глаза их мельтешение, но не среагировал – его это не касалось больше, и без того всё предельно ясно.
Тимишоар встретил путников холодным почтением. Здесь часто проезжали да проходили торговцы и скитальцы, купцы, философы, писатели – церковники же тоже были частыми гостями. Это был один из тех немногих регионов, где власть Церкви без всякого сомнения поддерживалась местной властью, от того приём был почтителен, бесстрашен и вежлив.
По мере приближения к съезду на первую улицу Тимишоара спутники Ронове становились всё более возбуждёнными. Конечно, они готовились. Приближался час их доблести, их долга и они не желали ударить в грязь лицом друг перед другом.
Ронове лихо спустился по склону и щегольски въехал в Тимишоар первым. Закат стремительно набирал силу, темнилось небо – ещё четверть часа, от силы полчаса, и всё кончено. Тьма настигнет город, а вечная тьма сомкнётся на горле Ронове.
У первого же постоялого двора Ронове спешился. Пора было сделать привал и испытать судьбу. По поведению своих спутников, по лихорадочно блестящим, прежде невзрачным глазам Марка, по нервности Винса, по бахвальству и развязности Брэма и по мрачности Тойво, Ронове понимал: скоро.
–Я пойду первым, – промолвил Ронове, обращаясь ко всем. Он был спокоен и держался на холодном расстоянии, не выдавая никак в себе то. Что он заметил и о чём догадался. – На этот раз попрошу держать положенное поведение и не влезать с вопросами.
–Да будет так…– лихо отозвался Брэм и с непередаваемой издевательской интонацией вдруг добавил, – командир.
Марк, видимо опасаясь за то, что может струсить, пожелал продемонстрировать своё с Брэмом единство и сплюнул на землю. Винс не решился на столь кардинальную меру, и просто скривил губы, глупо усмехаясь.
–Привяжите лошадей, – велел Ронове и направился к постоялому двору, служившему небольшим приютом для первых путников. Любой, кто был в Тимишоаре больше одного раза, знал, что в этих первых дворах путников встретят не так, как это подобает. Им нальют суп, погреют кашу, и даже взобьют постель, но…