Вильгельм не выдержал, расхохотался. Ронове угрюмо смотрел на него. Отсмеявшись. Вильгельм продолжил:
–Не обижайся, но я знаю, что ты не герой, и отступил от Рене только для спасения своей шкуры. Я знаю это. Они этого не знают. И я предлагаю тебе воспользоваться этим их незнанием.
–Трусость здесь не причём! – резко возразил Ронове. – Я заблуждался, вот и всё!
–Заблуждался или хотел заблуждаться из трусости – вопрос десятый! – Вильгельм великодушно отмахнулся, – важен факт! Сухой упрямый факт же в том, что тебя ищут, податься тебе некуда. И если ты умный человек, Ронове, ты согласишься с тем, чтобы остаться здесь – в штабе сопротивления. Здесь бедновато, но безопасно – за это отвечаю честью.
–Честью дельца!
–Дельца-подлеца, – подтвердил Вильгельм, – но это репутация, выработанная десятилетиями. Я не рискну ею и деньгами. Так что, Ронове?! Ты умный человек?
Ронове знал, что в словах Вильгельма есть опасность, понимал прекрасно, что это не самый честный человек и, возможно, тот, кто предаст его при первом же случае. Но в словах его звучала также и правда, и шанс, и надежда…
–Есть только одно, – заметил Ронове с горечью, боясь, что расписывается в собственной несостоятельности и сам у себя отнимает шанс на спасение и поддержку.
–Что? – Вильгельм не терпел промедлений. Он распинался перед Ронове уже долго, и не понимал, почему тот ещё не согласился на такое блестящее предложение.
–Одно опасение, – признался Ронове, не решаясь взглянуть в лицо потенциального благодетеля. – Я думаю, что Стефания, ровно как Базир и уж тем более Абрахам…короче. Вряд ли они будут мне рады.
Он сказал это с отчаянием, с неприкрытым, с горестным отчаянием, в котором было не только сожаление о возможной утрате добродетели Вильгельма, но и скорбь о себе самом.
Учуяв это, Вильгельм решил не давить и сказать мягче, чем планировал:
–Стефания и Базир люди. Они мягкие, просто запутавшиеся и запуганные. Абрахам не простит, это я могу обещать, но эти двое…к тому же, как говорят. Вы были со Стефанией любовниками?
–Не были! – сколько ещё надо было это слышать в свою сторону? Конечно, все видели, что Ронове флиртует с нею, что она и не отпирается, но почему же это так больно слышать Ронове?
–Но она нравилась тебе? – уточнил Вильгельм. – Ведь так?
Ронове промолчал. Он сам не знал. Сначала он подбирался к Абрахаму через нее, потом… потом было всякое.
–А она была в тебя влюблена? – продолжал допытываться Вильгельм.
Ронове кивнул. В этом можно было не сомневаться. Любимец Животворящей Церкви не мог оставить сердце Стефании холодным, особенно когда вдруг проявил к ней столько внимания и сердечности, когда демонстрировал ей свою поддержку. Да, она была влюблена, без всяких сомнений.
–Тогда она точно тебя выслушает, – успокоил Вильгельм и ободряюще улыбнулся. – Не думаю, что у неё было много влюблённостей, скорее всего ты первый, а такое не проходит впустую. Если же послушает Стефания, хотя бы выслушает уже то, что ей понравилось от меня, выслушает, и, может быть прислушается и Базир.
–А Абрахам? – Ронове, сам того не зная, задал правильный вопрос.
–Его беру на себя, – пообещал Вильгельм слишком легко, чем сподвиг Ронове на ещё одну предосторожность:
–Если я… то есть, когда я… – он не мог решиться. Он был никем, снова был никем, и не мог ни указывать, ни твердить, ни качать права. Но что-то же мог предпринять? И он попытался:
–Если я всё сделаю, пообещай мне их не предавать и не обманывать! Пообещай, что сохранишь им жизнь?
Есть множество способов обойти клятву. Достаточно слегка уверить самого себя в том, что ты делаешь не это. А что-то с близким смыслом, но названное другим словом. Например, ты даёшь клятву в том, чтобы не предавать кого-то и не обманывать, а сам знаешь, что не сдержишь её. Но клятву дать надо. И поскольку про существование рая и ада наверняка сказать нельзя, то клятву нарушить нужно аккуратно, например, заставить кого-то к тому предательству и обману, от которого сам зарёкся. Или сказать не всю правду до конца, руководствуясь принципом «сами не спросили, значит, сами виноваты!»
Тогда архангелы и ангелы могут скрежетать зубами от ярости и бессилия: ты грешен, но юридически ты чист. Тебе нечего предъявить, ты не солгал, ты просто не сказал или сказал не так, а солгать – сказать заведомо неверное, промолчать сюда не входит.
Вильгельм всё это прекрасно знал. Знал это и Ронове, но это было его единственной возможностью как-то обезопасить Стефанию и Базира, и тогда он потребовал клятву от Вильгельма.