–Смотри!
И Ронове увидел. Он увидел девичью нежность, поглощённую маской смерти. С гибели Стефании прошло всего несколько часов, слишком мало, казалось бы, для изменений, но…
Но лицо застыло и почему-то посерело. Выражение стало совсем другим, всё в ней переменилось – Стефания казалась суровее, жёстче и старше. И никакой факт не изменил бы в ней всего этого.
–Как же…– не понял Ронове, касаясь окровавленной шеи мёртвой девушки, – как же это. А?
–Это ты виноват! – громыхнул Вильгельм. – Это из-за тебя, из-за того, что ты её не защитил, не защитил от Абрахама, она мертва!
Ронове попытался отстраниться, но Вильгельм с силой швырнул Ронове на колени подле мёртвой и схватил его за волосы, оттягивая голову назад, чтобы Ронове не смел спрятаться:
–Смотри! Смотри хорошенько!
Ронове плакал. Натуральные слёзы катились по его щекам.
Вильгельм, довольный эффектом, позволил Ронове высвободиться из своей хватки и пасть подле неузнаваемой уже Стефании. Ронове касался её волос, мёртвых рук, губ, плакал, трясся и никак не мог понять, как это всё вышло?
Вильгельм не мешал ему скорбеть. В конце концов, чем больше в Ронове чувства вины, тем ему же и лучше – меньше сопротивления!
Ронове же не мог понять, не мог осознать произошедшего. Он не любил Стефанию, но он безумно её жалел. Она стала узницей его сердца, легко, как и все, попала под влияние шарма Ронове, и… и разочаровалась в нём. Он предал её несколько раз, и не успел попросить прощения, не успел объясниться, или хотя бы намекнуть, что возвращается на сторону справедливости, что встаёт на их сторону!
Ронове жалел…её молодость жалел, не успевшую расцвести женскую красоту жалел, о страшной смерти её жалел, но больше всего жалел, конечно, себя.
Если бы он успел попросить прощения! Если бы успел сказать, объяснить, намекнуть. Или хотя бы, увидеть её, хоть раз живой! Если бы не оставил, не предал, не разочаровал…
Разочаровать её оказалось Ронове страшным испытанием. Вместе с разочарованием в глазах Стефании, он ощутил своё глубокое и отвратительное падение, которому не было достойного оправдания. Да и вообще было лишь одно оправдание – трусость Ронове.
Когда-то он думал о себе лучше. Когда-то он считал себя непобедимым, лучшим, думал о себе как о похитителе женских сердец, как об образце для охотников павшей Церкви Животворящего Креста (не на Абрахама же им было равняться!). А теперь?
Теперь нет Церкви Животворящего Креста, теперь нет охотника Ронове – есть предатель и трус Ронове, чья совесть будет жрать его дни до самой смерти.
–Полно-полно! – Вильгельм решил, что с Ронове хватит. Ещё немного и тот вообще рассудок потеряет, а это уже перебор. – Ну-ну, не надо! Она сейчас в лучшем мире. Смерть очистила всё её смятение, всю боль сняла…
–Как же это случилось? – Ронове дрожал. Он видел в Вильгельме свою единственную опору, и, видит небо, это было не лучшим решением, но на иное Ронове не был способен. – А?
–Абрахам убил её, – объяснил Вильгельм. – Видимо, она разошлась с Базиром, может быть, разминулась, может и ещё чего. Трактирщица говорит, что Стефания пришла одна. Дверь в её комнату была на ночь заперта, окно тоже. Только маг мог пройти и только один маг мог сделать так подло.
–Ублюдок! – боль трансформировалась в гнев. Ронове сжал до боли кулаки. – Мерзавец! Подонок…
–Это сейчас вторично, – утешил Вильгельм. – Я думаю, нам надо покинуть эту комнату. Да? Наше дело ещё не закончено. Теперь ты, ставший виновником гибели Стефании, обязан ей…
Ронове мог бы спросить: почему именно его Вильгельм назначает виновником? Мог бы удивиться: почему его одного?
Но Ронове был подавлен, и горе сделало его покорным словам Вильгельма.
–К тому же, каждый имеет шанс на искупление, – продолжал Вильгельм, точно зная, как ярко воспринимается в подобном состоянии слово «искупление».
Он не ошибся. Ронове подорвался с места, привстал даже, приободрённый тем, что есть некое исправление, самое чудесное, самое безоблачное, которое и его, Ронове, очистит.
–Искупление? – повторил он, не веря. Теперь Вильгельм был ему почти богом.
–Конечно. Каждый заслуживает его. Даже ты!
Ронове, откровенно говоря, не был худшим представителем человечества. Сочетание «даже ты» относилось к нему весьма поверхностно, у Ронове было много светлого и добродетельного в поступках и в мыслях, много милосердного, в конце концов, у него была совесть! Но Рене, а теперь и Вильгельм сработали слаженно: они оба убедили так или иначе Ронове в ничтожности, и он проглотил это. Поскольку не мог простить себе трусости, к которой не был готов.