«Жаль Базира всё-таки нет!» – думает Вильгельм, глядя на то, как держится Ронове.
Ронове любил, чтобы его любили. Но сейчас, когда он не слышал восторгов к себе уже давно, эти приветствия, эти люди, эти радостные от одного его появления лица, сливающиеся в одно – всё это было безумием и страхом для него.
А ещё – отвращением.
Одно дело согласиться с Вильгельмом, позволить себя уговорить на безумную авантюру и заставить себя поверить в искупление таким образом.
Другое – ещё не такое страшное, но уже мерзкое и отвратительное – репетировать с лживой Стефанией так, словно та была настоящей, называть её по имени, по чужому имени, улыбаться ей так, будто бы это та Стефания, и они друзья.
Говорить, улыбаться, а самому точно знать, что настоящей Стефании нет, что она лежала на его руках мёртвая, убитая на пороге настоящей жизни, помнить, сколько раз ему, Ронове, довелось подвести Стефанию и не удалось добиться её прощения.
Это сводило его с ума. Он стал прикладываться к вину, Вильгельм косился, но пока не говорил ничего. Ронове знал, что ступает на очень опасную дорожку, но не мог остановиться. В перерывах между вином он репетировал с лживой Стефанией и не мог понять – похожа она всё-таки на неё или нет? иной раз ему казалось, что это совсем чужое лицо и чужие глаза, что нет ничего общего у этой лживой дряни, настоящее имя которой он даже не знал, и реальной, пусть мёртвой, но единственной на свете Стефанией.
В другой же раз Ронове казалось, что напротив – они похожи как две капли воды. В приступе такого неожиданного озарения Ронове терялся, мямлил, срывался на попытку просить прощения…
–Ты любил Стефанию? – спросил Вильгельм, внимательно наблюдавший за ходом репетиций. До выступления оставались часы, а Вильгельм, как истинный делец желал идеального эффекта.
–Я не знаю, – Ронове устал отвечать на этот вопрос. У него всё равно не было ответа. Да и как он мог бы знать о любви? Откуда? От кого?!
–Будем думать что да, – решил Вильгельм, – обращайся к Стефании нежнее.
–Я…– Ронове поперхнулся. Он смотрел в лицо незнакомки и не находил ни одного сходства с лицом Стефании. – Я не могу.
–Можешь, – спокойно возразил Вильгельм. – Можешь и должен. Или проваливай и забудь искупление.
Ронове понимал, что его просто используют, что так нельзя искупить никакой вины. Но это был хотя бы шанс. Это было хотя бы успокоение совести.
–Это она виновата! – Ронове кивнул в сторону лживой Стефании. – Никакого сходства. Позёрство!
–Что исправить? – деловито спросила «Стефания». Она, кем бы она не была, всегда подходила к вопросу деловито. Она заучила уже не только свою речь, но и речь Ронове, и даже подсказывала ему, чем смущала и путала ещё больше.
Ронове заставил себя на неё взглянуть. Похожа? Теперь ему казалось, что да, похожа.
–Движения не такие…– но Ронове отыскал придирку.
–Мягче? Резче? – уточнила лже-Стефания, задумчиво оглядывая своё тело, которое Ронове старался не замечать.
–Не так! – яростно отозвался Ронове. Ему хотелось кричать, хотелось её даже толкнуть, ударить, сделать непохожей на Стефанию, ставшую для него едкой совестью.
Лже-Стефания, однако, не испугалась. Она взглянула на Вильгельма. И тот неожиданно легко, даже изящно продемонстрировал несколько движений Стефании. Конечно, сам Вильгельм не был актёром, но он видел Стефанию и запомнил, как она двигается – чуть нервно, неловко, но при этом неуверенно.
Лже-Стефания повторила, затем сказала с той же ненавистной задумчивостью:
–Я думаю, моя героиня должна быть более активной, более твёрдой.
–Я тоже так думаю, – согласился Вильгельм. – Ронове?!
–Твоя…кто? – Ронове охрип от волнения.
–Героиня. Я играю Стефанию, – напомнила дрянная сущность. Вильгельм же вступился, и пусть его вела совсем не добродетель, возмущение дельца было близко Ронове:
–Запомни, дура, – ласково, и от этого ещё более жутко сказал он, – ты не играешь Стефанию. Ты и есть Стефания. Ты знаешь Ронове уже много лет, и…может быть, ты любила его?
–И сейчас люблю, – решила Стефания, которая не могла быть Стефанией, и Ронове отчаянно захотелось ещё выпить.
Он думал, что когда выйдет к людям, к отступникам, ему будет легче. Но оказалось ещё сложнее. Они любили его, ждали, любили его героизм, а героизма-то и не было!
Ронове растерялся. Он смотрел на радостные, дружелюбные лица, и чувствовал себя самым ничтожным человеком на свете. Они любили его, потому что видели в нём того, кого придумал Вильгельм! а если бы знали правду? Порвали бы, и были бы правы.
Ему даже захотелось рассказать всё. Просто выйти вперёд и заявить, так, мол, и так, я трус, предатель и ничтожество, а девица возле меня – это никакая вам не Стефания, а какая-то дворовая дрянь, найденная Вильгельмом. А, вы не знаете, кто такой Вильгельм? ну так я тоже ничего не знаю о нём, кроме того, что он делец, мерзавец и хочет заработать на ваших идеалах.