–Д-да…– голос Ронове немного дрогнул, а может быть, Базиру лишь показалось?
–Говоришь ли ты свободно, говоришь ли ты от имени закона людского? – допытывался мужчина.
–Да, – на этот раз Ронове сделал над собою усилие и ответил твёрже. Даже немного улыбнулся, чем вызвал у Елены, стоящей рядом с Базиром, тихий вздох и судорогу на лице – она тщетно боролась со слезами, и по ней было видно, что она готова отдать всё немногое, что имела, лишь бы стоять сейчас вместо Стефании.
–Спрашиваю у тебя, Стефания…
Ответы Стефании были ясными, громкими. Она не робела. Что-то было не так в её голосе, что-то чужое, но робости не было точно. Базир нахмурился, сам не зная, почему его так нервирует этот громкий её голос.
–Перед взором людей и по закону людскому, я объявляю вас мужем и женой, – провозгласил мужчина, снимая ленту с их рук, – испейте же вина из рук вашего брата!
–И перейдём к закускам! – весело заметил Вильгельм и снова вызвал смех.
Мужчина щёлкнул пальцами, к нему поднесли кувшин с вином и два кубка. Он степенно и важно разлил вино по кубкам, затем протянул один Стефании, другой Ронове, и замер, ожидая финала церемонии. Ронове и Стефания обменялись кубками.
–За новый мир! – громыхнул Вильгельм, и зала подхватила его восторг, зааплодировала, заулюлюкала. Лишь двое, пожалуй, не разделяли этого буйства: Базир, всё ещё осоловело-грустный и разбитая своей любовью Елена, но их нельзя было заметить в этом буйстве.
Ронове отпил немного и отставил в сторону кубок, похоже, ему и без того уже хватало хмеля в крови, Стефания же допила до конца, сделала это профессионально и быстро в три крупных глотка, и тоже зааплодировала…
Сначала Базир, да и никто, в общем-то, включая «Стефанию», не понял, что произошло. Просто вдруг у неё подкосились ноги и она, не удержавшись, совершенно неожиданно упала, и не смогла подняться. А потом пришла боль.
Когда она завыла, и, захлёбываясь чем-то чёрным, начала кашлять, пытаясь вздохнуть, было уже поздно. За несколько секунд всё веселье угасло. Базир попытался броситься к ней, сам не зная для чего, но Вильгельм уже нависал над Стефанией и, когда Базир пробился к алтарю, отшвырнул его:
–Ты лекарь? Ну и проваливай!
Базир осел, чьи-то руки тотчас его подхватили с пола и усадили, он же, не соображая, остекленело глядел на бьющуюся Стефанию, на Вильгельма с несколькими магами и соратниками, что склонялись над ней, но не понимал, что видит. Он попытался вскочить несколько раз, но его усадили.
Кто-то рядом с ним плакал, кто-то сползал по стеночке, кто-то даже закричал что-то об убийстве и мести…
Туман отступил, когда замерло движение. Вильгельм, всё ещё облачённый в торжественные и славные одеяния, поднялся. На лице его залегла яростная чернота:
–Это яд. Она мертва.
–Этого не может…– Базир сполз со своего места, рванулся к Стефании, но его легко перехватили. Смутно Базир узнавал эти руки и это лицо, даже всплыло в его сознании имя: Грегор, но что всё это значило?
–Тихо, парень, тихо! – убеждал его Грегор, перехватывая движение Базира, действуя невольно на руку Вильгельму, – мы отомстим за неё. За всех отомстим.
Вильгельм слышал это. Он видел как в испуганных и недоумевающих лицах, как в ошалевших глазах зреет что-то большее: ярость, гнев, месть. Да, сегодня они оказались сплочены больше, чем прежде – сегодня их соединил умерший, жестоко и подло убитый на их глазах символ.
И это даст сил для борьбы. И это даст им всем дополнительное стремление сразиться и победить.
Ради этого стоило пожертвовать дурой-актрисулькой, и шикарным жемчужным ожерельем, в жемчужинах которого и был яд, медленно впитывающийся в кожу, вдыхаемый лже-Стефанией всю церемонию.
–Кто разливал вино? – спросил Вильгельм, поворачиваясь к одному из своих ненужных соратников. Нужно было назначить козла отпущения, это не из личной неприязни, это ради дела.
–Я не…– напрасно он отбивается, напрасно молит, плачет – все полны гнева и бешенства, собственный страх они маскируют ненавистью и злостью, им видится спасение в жестокости, в кличе: «Распни!», и это на руку Вильгельму.
–Арестуйте! – хрипло приказал Вильгельм, замечая краем глаза, что Ронове очень удачно сполз по стене, и будто бы омертвел. Сейчас вокруг него сочувствие, и он в шоке, что ж, разборки будут потом, пока его поведение тоже очень удачно.
Мужчину сваливают за спиной Вильгельма, колотят от души. Он плачет, кричит, что только проводил церемонию, что зла в нём не было, но кого это волнует? Правда теряет смысл, когда она известна лишь одному человеку, которому ложь нужна больше.