15.
Откровенно говоря, Вильгельм допустил большую ошибку, когда решил, что хоть что-то может функционировать и определяться без его контроля. Путь к этой ошибки брал начало в мысли о том, что люди бывают справедливы, логичны и умеют думать.
Наверное, Вильгельм просто мало разочаровывался в жизни, раз позволил себе такое заблуждение.
Но это произошло. Едва за Базиром закрылись двери, Вильгельм, ощущая небывалый душевный подъём, с удовольствием откупорил кувшинчик с вином – подарок по случаю одной выгодной сделки. Даритель клялся, что Вильгельм, перепробовавший множество вин, никогда не пил ничего подобного. Вильгельм этим клятвам не верил, но даритель яростно бил себя в грудь и отвечал, что вино пусть не пугает господина Вильгельма своей густотой – это от того, что в нём содержался настоящий мёд, а ещё горький миндаль – поэтому у него такой дивный аромат!
–Но самый главный секрет, господин Вильгельм, – даритель не унимался, вина были его гордостью, и он никак не мог позволить кому-то даже усмешки допустить насчёт качества своего товара, – это морская вода!
–В твоём вине ещё и вода морская? – Вильгельм откровенно забавлялся.
–Нет, господин! Белая глина, из которой слеплен винный кувшин, омыта морскою водою! – глаза у дарителя были честными и Вильгельм растрогался, принял дар. Позже, правда, подумывал от него избавиться, но потом учуял аромат из закупоренного кувшинчика, и понял, что никому не отдаст – сам выпьет.
Аромат проникал через восковую пробку кувшинчика, пробивался миндальной горечью и какой-то едва уловимой приятной сладостью. Вильгельм уже давно предвкушал этот аромат, и готовился распить кувшинчик при каком-то удобном случае, который всё не представлялся, и вот – свершилось!
Базир всецело предан теперь идеям, которые нужны Вильгельму; лже-Стефания мертва и ничем не отравит триумфа Вильгельма; война объявлена – чем не повод?
Вильгельм позволил себе расслабиться, серебряным ножом с тонким лезвием он осторожно, чтобы не повредить белой глины, снял восковую пробку, и ещё минуту почти наслаждался пряно-горьким, восхитительным ароматом прежде, чем налить действительно тягучего, но приятно-тёмного вина в кубок.
И только должна была наступить долгожданная нега, и только Вильгельм поднёс кубок ко рту, даже зажмурился от удовольствия, как разодралось волшебное предвкушающее мгновение от вопля:
–Убивают!
Да что ж такое! Вильгельм в ярости отставил кубок в сторону, и крикнул, ни к кому особенно не обращаясь, а от того досадуя на всех:
–Очень на это надеюсь!
–Убивают. Помогите! – женский голос, тонкий, смутно знакомый…
Вильгельм ещё позволил себе поворчать, искренне не понимая, кому понадобилось кого-то убивать без его указания в такой скорбный день? – но, куда денешься? Он всё-таки поднялся, проклиная всех, кого, как он надеялся, действительно в эту минуту убивают, иначе к чему эта досада?
Ситуация стала ясна быстро. Ещё толком не желая осознавать человеческую глупость, Вильгельм уже принялся за действие, и стал удалять зевак:
–Расступись! Нечего здесь смотреть! ну?
Через пару минут он захлопнул за собой дверь в злополучную комнату Ронове, и уже спокойно (хотя ярость в нём нарастала с каждой секундой) оглядел комнату, заползшего в угол Ронове с залитым кровью лицом, взбешённого Базира, перепуганную, замотанную в одеяло Елену С., разобранную постель…
–Да вы что, совсем…– у Вильгельма на миг пропал голос, он был под впечатлением от безрассудства, – кхм…Вы что, совсем обалдели?!
На этот раз делец сорвался на крик. Его блестящий мирок – образ влюблённой пары, которую разъединило убийство, образ должный бы стать символ борьбы, распадался на гнилые лоскуты, а всё из-за того, что кто-то не смог удержать себя в штанах, а ещё хуже – не смог скрыть своего неудержания.
–Тело Стефании ещё не остыло, а ты…– голос Базира был страшным, это был почти что рык, низкий, жуткий, и Вильгельм не мог скрывать того, что гнев Базира ему очень даже понятен.
–Он бил его! – Елена С., заплаканная, напуганная, вмиг из невинного ангела став бесстыжей бестией, бросилась на колени перед Вильгельмом, видимо по наивности лет поверив в то, что он заступится за неё и за них в целом.
–Мало бил, – мрачно отозвался Вильгельм, – надо бы ещё по уху, да по другому.
–Мерзавец! – Базир, чтобы не сорваться в новую волну бешенства, в волну, которая ему, в общем-то, не была свойственна, сжал себе горло руками, надеясь, что этот манёвр обессилит его, глаза несчастного блеснули от слёз.
–Это не он, это не он. Это всё я! – плакала Елена С., позабыв и смелость, и гордость, и себя саму.