–Я так надеялся, что всё кончится иначе, – признался Ронове, – что Базир или ты меня убьёт!
–Обойдёшься, – повторил Вильгельм сурово, – смерть заслужить надо. Натяни штаны, в конце концов, и готовься скорбеть по любимой!
Более Вильгельм разговаривать не захотел. Он ещё с четверть часа усмирял зевак, рассказывал с возмущением о бесстыдстве некой молодой особы (имени он не называл сознательно, но все всё поняли), а потом дошёл до своего человека, чтобы передать ему распоряжения…
Арман был прирождённым воителем. Но Цитадель не пожелала мириться с его бешеным огненным характером, и ловко сбагрила в запас. Арман оскорбился – всё-таки, он был боевым магом, и после недолгих переговоров, оставил Цитадель, скитался, завоевывая себе славу в людских войнах, пока не устал от простых и безыдейных битв, и не впал в тоску. Именно в тоске Вильгельм и выкопал Армана, рассказал ему о своих замыслах и привёл его в восторг. И сейчас, отстранившись от дела, Вильгельм рассчитывал поручить Арману большую часть дел.
–Единственное, они не должны пересекаться, – повторил Вильгельм. – Базир его порвёт.
–И будет прав, – о многом Арман догадывался, о многом знал, но молчать умел. Его занимала война, а не околовоенные политические интриги.
–Да, – не стал спорить Вильгельм, – но в рядах не должно быть смуты. Если символ отступников, если известный Ронове так низко пал, можно ли верить кому-то ещё?
–Я определю его в поля, – Арман махнул рукой, – это ерунда. А потом, если надо – геройскую смерть притяну.
Вильгельм оглядел своего ближайшего соратника – в каждой черте его было что-то совершенно чужое, что-то хищное, опасное. И в карих лукавых глазах, и в смуглой коже, и в заострённых чертах лица, этот, пожалуй, сможет устроить всё, что надо!
–Пока прибережём, – поторопился Вильгельм, – просто не пересекать!
Разобрав же это дело, Вильгельм вернулся к себе в покои, и даже не удивился, заметив в них Базира. Базир сидел за его столом, уронив голову на руки. При появлении Вильгельма Базир дрогнул, резко обернулся на звук.
–Ничего, сиди, – Вильгельм устал за сегодня, но не выразил никакого неудовольствия. – Хочешь вина?
Он сам увидел кувшинчик из белой глины, свой нетронутый кубок, стоявший так близко к Базиру…вряд ли Базир не чувствовал привлекательного аромата от вина, но всё-таки, он не тронул напиток. Сам Вильгельм едва бы так смог.
–Я стараюсь не пить, – возразил Базир. – Но, похоже, стоит. Может быть, так легче?
–Не легче, нет, – Вильгельм вздохнул и пригубил свой кубок. Но от горечи Базира, от собственного разочарования вино показалось ему пресным. – Тьфу! Так вот, о чём я? не легче ни разу.
–Стефания умерла бы от горя, если бы узнала об измене Ронове, – Базир проигнорировал слова Вильгельма. – Или нет? я не знаю.
–Не умерла бы, – заметил Вильгельм. – Не стала бы она умирать из-за такого нчтожества.
Базир кивнул:
–Пожалуй. У тебя нет выхода на Абрахама? Он должен знать, что Стефании больше нет. конечно, он её называл Болезной, и дурой, и у них были разногласия, но я думаю, что по-своему он любил Стефанию. Это было бы честно сказать ему.
–К сожалению, я не знаю, где его отыскать, – сдержанно отозвался Вильгельм, стараясь не выдать в лице кривой усмешки от фразы «любил её по-своему». Так любил, что аж убил! Молодец, ничего не скажешь!
–Жаль, – Базир не скрывал разочарования, – я бы на его месте хотел бы знать, где покоится Стефания.
«На трактирном дворе» – подумалось Вильгельму, но он отпил ещё вина, чтобы побороть эмоции, вызванные внутренним признанием.
Стефании нет. Давно уже нет. Её могила на трактирном дворе, где возятся свиньи и куры, где быстро прорастает всякая сорная трава, где ни камень, ни дерево не заплачут о ней. И сказать о месте её могилы может только Вильгельм – свидетелей он старался убирать всегда.
Но он не скажет. Стефанию поглотила рыхлая земля. Спрятала дворовая грязь… была Стефания? нет Стефании. А в её могилу ляжет дешёвая зарвавшаяся актрисулька без совести и морали.
«Я этого не хотел…» – сам себе утверждал Вильгельм. И не лгал. Он действительно не хотел, чтобы для Стефании всё закончилось так, но разве это его вина? Есть общее дело, то, что важнее всего. Он не мог подорвать всё из-за какого-то одного происшествия!
И всё-таки смутное чувство появилось в груди Вильгельма, поднялось выше, стало комком в горле, затем запульсировало в голове, отзываясь болью в ехидной трансформации в мысль, и, наконец, отзываясь: «я ничем не лучше Ронове».