Официальная версия гласила, что Елена С., влюблённая в Ронове, попыталась воспользоваться его скорбью и ситуацией, и прибегнуть к соблазнению. Но Ронове вышвырнул девицу вон.
Версия была принята. Ронове оставался примерным героем, но произошедшее добавляло к нему внимание.
Вильгельм же не сомневался, что все шишки обрушатся на девчонку-Елену. Именно ей, стоящей здесь в сером неприметном наряде, с опущенной головой, приходилось взять на себя весь грех. Ронове был героем, который устоял даже в минуту скорби, а Елена С. превратилась в изгоя, в предательницу всей морали и добродетели, в подлую девицу!
Её возненавидели и презрели все. Даже ведьма Аманда, стоявшая ближе всех к ней, заменившая ей мать, не могла понять, как же так вышло, что из примерной девочки Елена превратилась в такое чудовище, для которого слова добродетели превратились в ничто.
И пусть среди всех, кто сейчас презирал Елену, были изменники, предатели, были и просто поддававшиеся хотя бы раз низменным чувствам люди и маги, они очень удобно позабыли про это, превратив в мыслях своих Елену С. в главное зло. Вильгельм знал, что так будет. Он никогда не понимал, как это действует, но наблюдал подобное слишком часто, чтобы перестать удивляться и не использовать такой эффект.
Ронове был чист для всех. А Елену зачернили за обоих. Но лично Вильгельма это мало волновало: хочешь быть взрослой – умей нести ответственность за свои поступки. И потом Вильгельм считал, что даже если учесть то обстоятельство, что Ронове – сволочь, Елена пришла к нему сама, а значит – всё презрение заслуживает.
Что касается Елены С., то ей не следовало бы быть на церемонии прощания. Но соблазн увидеть ещё раз Ронове, ради которого она принимала на себя всё презрение, был сильнее. Когда им потом доведётся увидеться? И пусть угнетают душу все эти косые взгляды и яркое, нескрываемое «фи» в её сторону, пусть сама Аманда стоит, поджав губы, словно боится даже взглянуть на неё – Елена выдержит!
Это она себе обещала.
Она не могла знать, не могла догадаться, что произошедшее отразится на ней и в ней гораздо больше, чем на Ронове. Пройдёт три месяца, три долгих месяца, прежде, чем Аманда спохватится, что Елена не просила у неё кровотворного и успокаивающего зелья, как всегда это бывало в женские дни, и припрёт девчонку к стенке, требуя правды.
И тогда, только тогда Елена сама спохватится, и вспомнит, что все симптомы, которые она связывала с войной и стрессом, имеют ещё одно толкование, и в ней развивается новая жизнь. Вспомнит она тогда и о том, что за всё это время Ронове ни словом, ни жестом, ни взглядом не обеспокоился о ней, не поддержал… тогда ей придётся понять кое-что о жизни и разбить свою нежную веру осколками внутрь сердца, но это всё будет потом, ещё так нескоро. Много воды утечёт до того момента, многие погибнут.
Но сейчас Елена С. делает вид, что слухи не имеют к ней отношения, что она здесь только для того, чтобы проститься со Стефанией, и её всерьёз занимают скорбные слова Вильгельма, когда он говорит о Стефании, как о той, кто отдала жизнь ради долга, ради них всех, ради победы в войне с Цитаделью.
И когда начинается прощание, Елена С. делает шаг к гробу вместе со всеми, чтобы положить белую шёлковую ленту в изножье, коротко коснуться руки мертвой, и пройти дальше.
Вильгельм прощается первым, целует покойницу в лоб, оправляет её одежды, отходит в сторону, но так, чтобы видеть, и жестом приглашает других последовать за собой. Ронове приближается вторым – он знает, что близится финальный акт ужасной пьесы, и осталось совсем немного. Показать скорбь, показать боль от утраты, и всё – дальнейшее уже не так страшно. Все странности спишут на горе.
Стефания – мёртвая, бледная, обряженная…
Базир приблизился в терпеливой очереди, наклонился над телом и вздрогнул: смерть до ужаса исказила такие знакомые черты! Как это было жестоко.
–Прости, – прошептал Базир, склоняясь над нею, – прости, я не защитил тебя. Но твоя жертва не будет напрасна. Я сделаю всё…
Он не знал, что говорит, кто его слушает и какие выводы делает из его слов – это всё стало блекло и неважно. Какая разница, кто и что подумает, когда Стефании не стало?
Самое страшное в смерти не боль, не холод коченеющего тела, самое страшное в смерти – слово «никогда».
Никогда этот человек не улыбнётся. Никогда не встанет, не засмеётся, не заплачет, не взглянет. Ни-ког-да. Никогда! Пройдут годы, сменятся сезоны на многоразовый перехлёст, а человек не узнает об этом никогда, и никогда не посмотрит в небо, и никогда не вздохнёт, и никогда не услышит пения птиц и даже ветер его не потревожит никогда.