Но нужно было сохранять лицо. Рене знал, что ненависть не поможет, и открытое противостояние – не выход, а тупик. Для победы же придётся быть гибким и подлым. А значит…
Первым шагом он назначил день молебнов об ушедшей Стефании. для церковного мира это был ступор: ещё вчера её разыскивали как предательницу. А сегодня отпеваем, словно мученицу?
Но Рене объяснил:
–Заблудшая овечка нуждалась в защите света. Её использовали и отвратили от креста, и она сама нашла путь к свету, не совсем к тому, который ждал её, не совсем к тому, что был праведен и достоин её внимания, но всё-таки к свету. И мы должны это учесть, а значит, и проводить её в последний путь с почестями.
Объяснение вышло непонятным, но молебны вознесли. Прознав об этом, Вильгельм переглянулся с Арманом:
–Какого…
–Он не хочет проиграть, – объяснил Арман, который прекрасно знал, что такое тактика и стратегия. – Стелет соломку на будущее.
–Каков подлец! – восхитился Вильгельм. – И всё это он прикрывает крестом.
–Чем может, тем и прикрывает! – отозвался Арман и послал гонца, чтобы тот на словах передал благодарность Рене за понимание.
Рене понял ехидство в этом жесте, но сделал вид, что тронут до слёз, расцеловал гонца, дал ему крестное знамение и пообещал молиться за его возвращение.
–Скотина!..– прокомментировал Вильгельм, когда гонец заявился назад.
Арман ничего не сказал. Он понимал, что так Рене сделал второй шаг по налаживанию отношений с отступниками. Вместо того, чтобы объявлять им войну и клеймить их как богохульников, он предпочёл поистине едкий путь, путь дружбы и мудрого снисхождения.
–Он присоединит к нам часть своих людей и поделится ресурсами, – объяснил Арман, когда Вильгельм затребовал от него ответа насчёт Рене. – Но только цена этой дружбе – тлен. Если мы победим, Рене был с нами. И мы тогда будем слабы, а он сместит нас – лучшие силы он оставит при себе. А если мы проиграем, то войну начал не он, и всего лишь позволил нам её начать, и у Цитадели к нему не будет формальных претензий, и он заключит с ними мир.
–Вот же…– Вильгельм не скрывал своего раздражённого восхищения. Ему казалось, что это он один в состоянии предусмотреть всё. Но, как верно знал Арман, у Вильгельма была идея. А вот у Рене не было идеи – он по своему усмотрению вынимал из предыдущей краеугольные камни, заменяя их новыми, и делал вид, что идея та же, только малость сменился концепт.
И именно это позволяло Рене сделать то, что не просчитал Вильгельм.
–Должна быть смута, – возражал он. – Письмо должно быть наглым, вызывающим, чтобы Рене не стерпел оскорбления.
–Стерпит, – Арман не сомневался, – этот всё стерпит. Я скажу тебе как будет. Мы напишем об их несостоятельности как лидеров, воителей, да хоть как мужчин и женщин, и Рене, поверь мне! – поблагодарит нас за предложение присоединится к нам. И никакого гнева не будет. А потом он начнёт отписываться, мол, прислать больше хлеба не может от того, что на хлеб покусились вороны, люди заблудились в буране…
–Какие вороны и какой буран?
–Он придумает. Будет убеждать, что отдаёт нам всё по максимуму, а сам переведёт все ресурсы на сбережение, чтобы потом пройти по нашим головам к власти, или к перемирию.
–Хочешь сказать, что мы это допустим? – спросил Вильгельм с мрачным любопытством.
–Конечно же, нет, – успокоил Арман. – Я подозреваю, что он завёл шпионов в наших рядах. Пусть покажет нам кто это, а затем решим и на его счёт. Пока же смута нам нужна лишь в перспективе. Рене же хранит порядок, так пусть его хранит, а как он перестанет приносить нам пользу, так мы его и уничтожим.
Уничтожим, покараем, сотрём, низведём… для Армана это всё было просто. Он имел цель и не видел препятствий к тому, чтобы до этой цели дойти. Такого человека искал себе Вильгельм, такого и нашёл. И вот теперь нужно было довериться ему и позволить вести войну.
Вильгельм кивнул:
–Я доверяю тебе. Только не пересекай Базира с Ронове, это плохо кончится.
–Я собираюсь пересечь Рене с Ронове, – усмехнулся Арман. – Пусть Ронове будет нашим гонцом.
–Это уже жестоко! – Вильгельм ужаснулся. Убить – ладно. Выдать одного человека за другого – куда ни шло, но это?!
–Это война, – напомнил Арман. – Жестокость здесь нам первая наука. А тебя ждут твои лавки.
Вильгельм уходил от Армана подавленный. Впервые затея стала казаться ему безумной.
17.
Вильгельм усилием воли заставил себя отвлечься от дурных мыслей. В конце концов, его собственное благополучие, ставшее идеей, вот-вот должно было выйти на новый уровень, ведь война – это всегда прибыль. А такой делец как Вильгельм никогда не упускал хорошего барыша!