–Пламя…– Абрахам вскинул руку и лёгкий вихрь слетел с его пальцев, скользнул к дому, и обрушился на него с невиданной яростью, разрастаясь и поглощая дом. Лопались уцелевшие витражные стёкла, брызгали осколками, что-то грохнуло, невыносимо засмердело…
Абрахам заставил себя наблюдать ещё долгую минуту, прежде чем пойти прочь, и оставить Вислуни, такой любимый Вильгельмом, встретивший его смертью.
Только к полудню Абрахам, немного подкрепившись в первой попавшейся лавчонке, и сумев собрать в себе новые силы для передвижения и магии, оказался в знакомом уже постоялом дворе. Именно здесь Абрахам убил Стефанию, сбитую с пути Вильгельмом, именно здесь, где-то в грязи, где возилась местная живность: несушки и поросята, её где-то и схоронили.
Мелькнула женщина, испугавшаяся визита в дневное время, а может быть. Напуганная выражением лица Абрахама, но Абрахам жестом велел ей молчать и испариться, и та поняла, забилась куда-то в постоялый двор, затихла…
Абрахаму было плевать: увидят его или нет. Что ему сделают? Что ему можно предъявить, когда он воплощает правосудие?! Да не просто правосудие, а небесное.
Да, именно небесное – Абрахаму нравилось так думать. И он легко укрепился в этой мысли. Укрепившись, оглядел землю, начавшую промерзать к ночи и хранить до полудня следы инея. Где-то здесь, в этой земле, в глубине похоронена Стефания, без даты и имени, без обозначения, без всего.
И это не её вина. Как не вина Абрахама. Это всё Вильгельм!
Конечно, она была где-то здесь. Вильгельм не стал объявлять о её гибели, значит, едва ли он рискнул транспортировать её тело куда-то далеко. Ну где же?!
Абрахам опустился на колени, коснулся холодной земли ладонью, пытаясь почувствовать следы давно затихшей энергии магической силы Стефании, которую из-за Вильгельма не удалось развить до настоящей силы.
Пусто…тихо. Холодно.
Абрахам касался в разных местах, иногда поднимался, проходил несколько шагов по двору, опускался на колени и снова касался земли. Земля не отзывалась. Пусто, глухо. Тихо, холодно.
Абрахам заметил краем глаза, как шевельнулись занавески в окне самого трактирчика: женщина, наверное, это была она, вспугнутая Абрахамом, не смогла сдержать любопытство. Это почему-то отозвалось в нём раздражением: почему она так любопытна? Почему они вообще все любопытны? Почему не следуют словам, когда это надо? Стефания, и эта…
Одинаковые! Люди! Слабость…
Земля не отзывалась, оставалась равнодушной ко всяким попыткам Абрахам ощутить, где именно нашла свой последний приют его последняя человеческая (ослабившая его дух!) привязанность. Но не нашё он этого приюта, а потому, выбрав место поудобнее, опустился на колени опять, и обратился к земле:
– Здравствуй, Болезная. Ты знай, я тебя ни в чём не виню. Ты дурочка, а я тебя не уберёг. Но ничего, покойся с миром, ибо тот, кто виновен во всём, тот, кто виновен в твоей смерти, был убит этой ночью.
Земля не отозвалась и на это: то ли не разделяла она мыслей Абрахама, то ли была просто глуха?..
Но тишина. Убийственная едкая.
Абрахам обернулся, огляделся…что ж, это не самое плохое место для смерти. Летом здесь, должно быть, красиво. Вон там тонкая яблоня и раскидистая вишня. Сейчас замёрзли, конечно, но отогреются с солнцем, которого здесь, наверное, много – плоская местность, нет здесь ни гор, ни лесочка – всё заливает солнечный свет. Жаль, нет ни водоёма, ни прудика, ни речки – совсем было бы хорошо. Но это неважно.
Мы не выбираем, где умереть. И не выбираем как. Мы этого почти не можем сделать и даже предвидеть…
Впрочем, а правда ли не можем? Некоторые могут.
Абрахам поднялся с земли, отряхнулся, не задумываясь уже о правильности и неправильности своего поступка, затем снова вскинул руку, призывая то, что должен был призвать.
Когда огонь сорвался с его пальцев, женщина, таившаяся за занавеской, не стерпела, выскочила на улицу в истерике и слезах:
–Что вы делаете? Перестаньте! Перестаньте сейчас же!
Абрахам уже, конечно, не слушал. Он провёл ладонью, с которой струилось пламя над землёй, и та загорелась, запылала так лихо и быстро, словно была бумажной.
–Помогите! – взвизгнула женщина, и Абрахам обратил на неё внимание, и, не сводя с неё взгляда, развернул ладони…
Пламя обрушилось на трактир. Кто там был? Кухарки? Слуги? Посетители? Абрахам не знал. Не знал того и слепой, яростный огонь. Кто-то закричал, чья-то фигура в пламени показалась на пороге, скатилась в усыхающую желтую траву, женщина бросилась, не помня себя, к горящему.
Они все страшно кричали и шумели. Плакали, бегали, молили, грозились, ругались. Словно это имело какое-то значение для Абрахама или для пламени, что лилось с его беспощадных пальцев. Он не жалел себя, почему он должен был жалеть других?