Даже скотина – мелкая живность заверещала, забегала, чувствуя неминуемое и страшное, пока кто-то, лихо оббежав вокруг трактира, не выхватил несчастных поросят и несушек, и не вынес их, спасая от обезумевшей стихи и не менее обезумевшего человека, что клялся служить добродетели и свету и искренне верил в свою клятву.
У него не получалось жить чистым светом. Цитадель требовала то, что расходилось с его взглядами, Церковь другое, затем, третий путь, потребовал от него нового отступления. Но сколько может отступать человек и маг?
Абрахам хотел жить чистым светом, но в результате чистый свет снизошёл к нему лишь сейчас, сорвался заклинанием с его собственных рук, лился карающим огнём, потому что для людской души (да будь ты хоть трижды магом, душа у тебя людская!), чистый свет – кара и пламя. Абрахам же не мог этого понять и принять.
Он жил верой, жил устремлением к добродетели, но сколько бы он к ней не бежал, она оказывалась обманной, не той, а Абрахама относило всё дальше и дальше во тьму, тянуло куда-то на самое дно, и не было, кажется, оттуда выхода.
–Вы сгорите! – верещал какой-то смешной, напуганный человечек, выскочивший из трактира в числе первых. Он видел, что творит Абрахам, но не считал помешательство причиной, по которой можно было позволить человеку сгинуть.
Но Абрахам его не слушал. Потому что знал – эти слова сбивают с пути, ведут к слабости. Огонь – это кара, это чистый свет, а чистый свет не может сжечь! А даже если так начертано высшей волей, то так и должно быть, смерть от света – это самая лёгкая смерть.
И душа Абрахама, укоренившаяся самостоятельным образом в этом ответе, ликовала и успокаивалась в первый раз в жизни.
Он стоял – безумный, чернеющий в пламени, которое уже не лилось с его пальцев, но которое окружало его, и был счастливо-спокоен на этой замерзающей земле, среди перепуганных людей, которые что-то кричали и о чём-то взывали к нему.
«Я отомстил…всем. Всем! И добродетели. И небу. И Вильгельму. И даже себе!» – мысль была безумной, а от пламени, что подступало к нему всё ближе и отчётливее, было всё жарче. Мелькнула паническая мысль об освобождении, но её Абрахам тут же отмёл в сторону. И даже когда лопнула кожа на сапоге от жара, и когда загорелся плащ, он не шевельнулся, а затем, счастливо улыбаясь, освобожденный и жуткий, упокоивший своё бешенство в карающем огне, запылал и сам…
Кого-то от запаха горелого мяса вывернуло сразу. Кто-то предпочёл потерять сознание. Но пламя, сожрав тело, наконец, отступило и утихло, оставляя обожжённую изуродованную землю, сгоревший постоялый двор, разрушившийся обугленный трактир и горстку людей, ставших свидетелями этого безумства.
–Кто-нибудь…– отчаянно заикаясь от увиденного, всё ещё не находя сил для осознания произошедшего, подал голос высокий, крепко сбитый молодой мужчина, – кто-нибудь, во имя всего…
–Да что это было?! – истерически взвизгнула молодая девчонка из числа кухарок. На ней не было лица. Это её вывернуло меньше минуты назад.
–Я не…– хозяйка обгорелого трактира, лишившаяся всего, держалась холоднее и рассудительнее, – я не знаю. Бертран, Катрина, я искренне надеюсь, что вы не станете болтать об этом.
Молодой мужчина, что заикался и бледная кухарка кивнули. Клятв они, конечно, не сдержат, но хотя бы сделать вид смогут.
–Я свяжусь с господином Вильгельмом, – объяснила хозяйка без хозяйства и зашагала между ошалелых людей. Кто-то должен был хранить спокойствие и она готовилась его хранить до тех пор, пока господин Вильгельм не примчится и не разберет ситуацию.
Ну откуда она могла знать, что и Вильгельма этой ночью не стало?
18.
Базир держался ближе к Арману с самого начала совещания. Как-то спокойнее ему было рядом с этим магом. Конечно, Базир уже был лишён какой-либо предвзятости к магам или вообще к представителям магического братства, но всё-таки удивлялся сам себе. Но, что можно было сделать в такой ситуации? Арман действительно казался Базиру воплощением благоразумия. К тому же его Базир знал. А вот тех, с кем его спешно начали знакомить – нет. И то, что эти люди (и не только люди) знали его, ситуацию никак не исправляло, а напротив – ухудшало её. У всех них была возможность судить о нём заранее, а у него такой возможности не было.
Арман был тактичен и коротко представлял Базиру гостей. Сначала он честно пытался запомнить их имена, но вскоре сдался и просто кивал – всё-таки очень тяжело было сразу же удержать всех в памяти. Он запомнил только оборотня Уэтта (а попробуй не запомнить оборотня, от которого несёт запахом мокрой псины, и который выглядит так грозно, словно ты ему личное оскорбление нанёс, вдобавок обладающего массивной уродливой квадратной челюстью, заметно выступающей вперёд); вампира Марека (тот просто нагло сел рядом с Базиром, и немигающими чёрными глазами уставился на него); представительницу старых Церквей – Миниру – разочаровавшуюся в Животворящем Кресте и бежавшую под укрепление отступников; и ещё представителя отступников – Глэда, который выглядел самым дружелюбным и приятным в этой мрачной компании.