Павел Кордин резко шагнул к Удальцову, едва не коснувшись грудью его черного пальто:
— Я говорил вам об этом?! Кто вам сказал?!
Удальцов отступил:
— Неважно.
— Нет! — снова шагнул Павел Кордин. — Это важно! Кто вам сказал?
— Вопрос, достойный агента охранки, — язвительно вставила курсистка.
— Мадемуазель, — обернулся к ней Павел Кордин, — ваша решительность обогнала разум… Если было, что обгонять… Рыбин! Я только сейчас все понял! Бушин…
— Не смейте произносить его святое имя, грязный предатель!
— Да замолчите вы! Рыбин! Об этом знали только Бушин и парень, которого он прислал! Больше никто! Идиоты! Да вы хоть понимаете, что за мной теперь следят? Сейчас вас переловят как цыплят! Если пощупают вашу муфту — вам каторга!
— И пусть! — закричала курсистка. — Но прежде чем я пойду на каторгу, я убью вас и еще какого-нибудь филера.
Рыбин присел. Он был испуган:
— Почему ты думаешь, что нас схватят?
— Потому, что Бушин сделал из меня провокатора! Я только сейчас это понял! Бежал? Странно он бежал! Из полицейской кареты! Кто вам сказал про оружие?
— Неважно, — сквозь зубы проговорил Удальцов.
— Нет! Важно! Если вам сказал Бушин — это еще туда-сюда… Но если кто-нибудь другой, оставшийся на с победе, я вас поздравляю! Кто вам сказал?
— Неважно. Я не предаю.
Ярость першила в горле Павла Кордина.
— Можете не говорить мне. Но скажите товарищам, чтоб они хотя бы знали, с кем имеют дело!
Не вынимая рук, курсистка тычком присела на край гнутого стула. Она вглядывалась то в Удальцова, то в Павла Кордина. Лобик ее под шапочкой напрягся, густые, как беличьи хвостики, брови сдвинулись. Павел Кордин заметил это, опустил глаза, сказал спокойнее:
— Я верил Бушину так же, как и вы. Но теперь я получил урок на всю жизнь. Я не желаю быть ни пищей, ни орудием министерства внутренних дел…
— Вот твой Столыпин, — тихо сказал Рыбин.
— К несчастью, он наш общий. Вы фитюк, Удальцов. Такой же фитюк, как и я…
— А вот это мы сейчас проверим, — сказала курсистка, — если нас арестуют, значит, вы — мнимый предатель. А если не арестуют — тогда берегитесь…
— Боже мой! — всплеснул руками Павел Кордин. — Почему вам так хочется непременно быть арестованной?
— Я не договорила. И в том и в другом случае никто вам не будет подавать руки…
— Как вам угодно. Рыбин, подумай, что здесь произошло. Мне кажется, ты еще не лишился рассудка. Ступайте, господа. Арестуют вас или не арестуют, я не знаю. Я не служу в охранке и не верю в Бушина. Прощайте.
Их не арестовали.
Павел Кордин уехал за границу.
Он начал понимать, что власть в России — подпольна. И противостояние власти — тоже подпольно. И власть нарочито загоняет в подполье это противостояние, создавая особенную подпольную суть взаимоотношений, в которых связующим звеном является провокатор.
Рыбин пришел проститься с ним.
— Поп, — сказал Рыбин, — ты всегда будешь виноват. Потому что ты благороден и ищешь истину.
Павел Кордин уехал во Львов — в Лемберг, в Школу Политехничну. Он не чувствовал себя жертвой опасного недоразумения. Он хотел быть инженером и не хотел — конспиратором.
Но противостояние не отпускало его. Оно находилось внутри, от него нельзя было избавиться.
Каким-то необъяснимым чутьем он брал в руки именно те книги, которые звали спорить, бороться, противостоять.
Год был трудным. Павел Кордин заставлял себя слушать лекции. Чтение политических книг оказалось непреодолимой напастью.
В Лемберге ему не с кем было делиться о прочитанном. Львовских студентов занимала только Речь Посполита от Можа до Можа. Все, что не касалось воссоединения Польши, не касалось и их.
Утром барышня садилась — одна, без кучера — в бедарочку. Подушки (кожаные мешки с сеном) принимали барышню как пушинку. Лошадь впрягали смирную, послушную— серого в мелкую серебряную монетку мерина с черными ноздрями и губами. На лошадином лбу неясно намечалась седоватая метка.
Барышня одевалась по-английски: черные бриджи, черные же лакированные сапожки и малиновый бархатный колет, из-под которого ярко белел кружевной воротничок блузочки. Шляпка — плоский цилиндрик, обвязанный газовым шарфиком, держалась на черных, закрученных узлом волосах заколкой — золотая английская булавка с мелким лалом. Белой перчаткой барышня держала стек.
Берг полагал, что приучать дочь к владениям следует исподволь, не досаждая ни советами, ни внушениями.