— Боже мой! Евграф Лукич! И из-за этой притчи вы меня везли целый день по скверной дороге?
— Из-за нее, Юдифь! Из-за нее! Ты скажи мне, что вы сделаете в своем раю с Митькой Колябой?
Неожиданный вопрос удивил ее и даже вверг в растерянность. Она ухватилась за первое, что пришло в голову:
— Лечить его будем…
— Лечить? — Коршунов и сам удивился. — А от чего лечить-то? От юродства, что ли? Так ведь юродство его спасение!..
Юлия тряхнула головою, не дав Коршунову говорить:
— В конце концов, вашего юродивого можно изолировать от общества!
— Как так? — округлил глаза Коршунов. — В могиле изолировать, что ли?
— А если и так? — подзадорила она.
Коршунов всплеснул руками:
— Юдифь, голубка! А в нем душа! Божья душа! Не тобою дадена, а ты отобрать хочешь? Митька — это Россия! Помяни мои слова!
— Оставьте! Как можно — с вашим умом!.. Вам мало Распутина?
Коршунов опустил голову, сказал тихо, печально:
— Распутина, мать моя, ты в свою компанию пиши, не в мою…
— Вот это мило — улыбнулась Юлия. — Да вы хоть думаете, что говорите?
Коршунов был тих, задумчив:
— Как же не думать? Гришка — вор! И вы на воровство толкаете…
Теперь Юлия пошла в атаку:
— А этот ваш блаженный — не вор?
Коршунов атаки не принял, пробормотал, как для себя:
— Нет, не вор. От того и тянутся к нему… Во искупление мерзости своей… В России одни блаженные не воруют… От того и крестимся на них — авось отмолят грехи наши тяжкие…
Потом подумал и сам у себя спросил удивленно:
— А может быть, это и есть — самое воровство?
Священник отец Геннадий Вознесенский вошел в хату неожиданно, когда круг на листе бумаги был расчерчен на тридцать секторов, в каждом по букве. Бумага не походила на приготовления к преферансу, да и карт на столе не было.
— Свят-свят-свят, — сказал отец Геннадий. — Как же смеете вы тревожить души, принятые Господом (перекрестился) для вечного блаженства?..
Офицеры сидели не столько напуганные, сколько удивленные — вот уж кого они никак не ждали — так это духовного своего отца. Все на столе было слишком очевидно, чтобы врать про преферанс.
«Надо было Петренку поставить на часы, — досадливо подумал Суровцев, — он бы сообразил, а этот пентюх, Рыкачева денщик, и знать не дал, что поп явился».
Явная неприятность кончилась бы, впрочем, ничем. Командир полка граф Баранов сказал бы — стыдно, господа офицеры, верить в мистику. Лучше бы в карты играли.
Неловкость оглупила лица сидящих за столом. И вдруг, совсем уж неожиданно, прапорщик Веничка Берсенев:
— Будет вам врать, батюшка… Явились, так уж садитесь… Господа, я имею честь знать отца Геннадия с детства…
— Ах ты ж, шельмец, — добродушно сказал священник, — ты когда ж переведен в полк-то? Не знал я, не знал, что Ивана Яковлевича сынок впадает в столь вредное безрассудство… Подвиньтесь, господа… Согрешу с паствою, аки Моисей, и не увижу земли обетованной…
Отец Геннадий кинул крест на цепочке за спину и сел на освобожденный прапорщиком табурет. Веничка взял другой, вдвигая его между отцом Геннадием и поручиком Суровцевым.
— Страшно, дети, — сказал отец Геннадий, высовывая из широких рукавов (тряхнув их над столом) руки с белыми, тонкими перстами, — страшно…
— Да будет вам, — сказал прапорщик, садясь, — все вы испортили… У нас уж и настроения того нет…
— Настроение — от Бога, сыне… Все от Бога… Мне поганец один донес — не ваш ли денщик, штабс-капитан Рыкачев? — будто духов тут вызывают. И бумагу предъявил (кивнул на стол). Жечь надо антихристовы чертежи, жечь… Я на поганца епитимью наложил — сорок поклонов челом об пол…
Штабс-капитан Рыкачев рассмеялся.
— То-то он у меня по утрам землю башкою долбит!
— Нехорошо, сыне, — строго сказал священник, — молитва… Да-с… Ну те-с… Блюдце у вас тяжелое… Иного нет?
— Да вы что?! — удивился подполковник Мальцев. — Святой отец!
— А вы донесите на меня в консисторию, — тихо сказал отец Геннадий, — в Святейший Синод. Там ужотко Гришка разберется, как быть со мною — расстричь или в святые канонизировать… Умному человеку теперь беда на Святой Руси.
— Отец Геннадий! Да вы — социалист! — все смеялся штабс-капитан Рыкачев.
— Ладно, — приказал священник, — мелете вздор… Нечистая сила к кому липнет? К служителю церкви! Сокрушить, принять под свою мерзость, обезлюдить Тело Христово… А мы ее — обманем! Она нам выложится, чтобы увлечь, а мы ей накося! (Ткнул кукишем в пол.) Выслушать выслушаем, а поддаться не поддадимся… Спокойнее, господа… Притушите лампу…