И вдруг в этой гуцульской хате произнесенное ни с того ни с сего имя прозвучало не как забытое и не как вспомненное, а как-то совсем иначе.
— Петра Аркадьевича? — задумчиво спросил священник в неловкой странной тишине и первым положил персты на блюдце. И пока все медленно, даже как-то опасливо тянулись к блюдцу (будто оно было горячее), отец Геннадий сказал тихо, как про себя: — Вызывается дух государственного мужа, убиенного жидами, статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина.
И едва он так сказал, блюдце двинулось к нему резко, как набросилось, указав стрелкою в букву Д, против которой сидел священник, и дальше метнулось в противоположную сторону, потом в бок, снова назад, и все изумленно читали букву за буквой:
— Д-у-р-а-к-и.
Блюдце остановилось.
— Вот это — реприманд, — испуганно произнес подполковник Мальцев и даже извлек платок вытереть лоб.
— Скажите, батюшка, — насмешливо спросил штабс-капитан Рыкачев, — вы уверены, что его (кивнул головой к потолку) убили жиды?
— Знаете, господа, — спрятал платок подполковник Мальцев, — я думаю, определение Петра Аркадьевича относится не только к предположению святого отца… Как-то он так всеобъемлюще ответил на все наши вопросы.
— Да мы ведь не успели и спросить, — сказал прапорщик Веничка.
— А он был догадлив, — сказал подполковник Мальцев, — потому его и убили… Допустим, жиды, как утверждает батюшка…
— Ах, господа, господа, — поднялся священник, — молодые вы люди, ой, молодые… А бумагу сожгите…
Поправив на себе крест, отец Геннадий пошел к выходу и вдруг повернулся, перекрестил всех сразу, сощурясь:
— Ой, молодые… Храни вас Бог…
И вышел.
В сентябре шестнадцатого года любимец наследника цесаревича генерал-адъютант Брусилов объявил корреспондентам различных газет, что война будет закончена к августу семнадцатого года.
В декабре он сказал, что только в наступающем семнадцатом году мы будем иметь самую большую и наилучшую армию нашу с начала военных действий.
Подполковник Мальцев происходил из знаменитых купцов, был богат и мало чего опасался. Он не сомневался, что поп донесет графу о спиритическом сеансе, и был готов выслушать командира полка.
Полковник Баранов не замедлил вызвать его:
— Садитесь, Прокофий Саввич… Должен вас предуведомить, что разврата в полку я не потерплю.
— А что, ваше сиятельство, пастырь уже был у вас?
— Мне нет причин докладывать вам, кто у меня бывает.
— Не продолжайте, граф. Спиритические сеансы в полку бывали и еще будут. Мне кажется, что положение войны не настолько блестяще, чтобы вам ничего не оставалось, как следить за черной магией. Оставьте. Возможно, даже это отвлекает молодых офицеров от мыслей о дворцовой камарилье.
— Это их не касается! — перебил командир полка.
— Напротив. Они должны, по крайней мере, знать, за что проливают кровь.
— За веру, царя и отечество, о чем бы и вам неплохо знать, господин подполковник.
— Полно-те, граф, сейчас не до шуток.
— Вы называете шутками! — закричал командир полка и встал.
Мальцев тоже встал:
— Полно-те. За веру, царя и отечество они шли на войну. А когда они испытали на своей шкуре бессмыслицу, они задумались. Они не хотят умирать за Распутина! Вы отечески обнимали героев третьего батальона. А почему вы их отозвали? Почему послали на смерть и потом приказали оставить позиции, добытые кровью? Вы уничтожили батальон!
— Я получил приказ…
— Значит, тот, кто дал приказ — преступник!
— Вы отдаете себе…
— Отдаю! Отдаю-с! Армия развалена! Офицеры ничего так не ждут, как вестей из Государственной думы! Кто у нас сегодня военный министр? Кто председатель? Вы уверены, что их не сменили с утра? Вы уверены, что сейчас вам не принесут нового идиотского приказа? До каких пор это будет продолжаться?
— Господин подполковник! Я вынужден дать ход делу…
— Да оставьте вы! Завтра вашего Распутина пристрелят, как бешеную собаку!
— То есть как?!
— Вот так! Этого желают все честные офицеры! Государыня сошла с ума! Неужели и вы лишились рассудка, граф? Наш святой отец — превосходный медиум. И он это доказал на деле! Он провоцировал разговоры, которые вам никак бы не понравились. И что же? Побежал к вам доносить! А вы? Вы выслушиваете мои речи, за которые полагается трибунал! И что?.. Что делается в армии, господин полковник? В окопах читают крамольные листовки! И вы знаете об этом!
— Я не…