— Знаете! И все мы знаем! И ничего не можем, кроме все тех же расстрелов, которыми уже никого не удивишь! Я русский офицер! Я хочу, чтобы надо мною был царь твердый, законный, а не приблудный, грязный пес, подобранный негодяями для утехи царской фамилии и для обделывания своих делишек! Стыдно, господин полковник!
Мальцев резко поклонился и вышел, что было не только неприлично, но неслыханно нарушало устав.
В землянке батальонного командира штабс-капитана Расторгуева находились поручик Суровцев и подполковник князь Львов, именуемый полковым квартирмейстером.
Штабс-капитан ждал производства, но наверху медлили. Сражение, в котором его батальон, потеряв сто шестьдесят семь штыков, занял горушку, выбил австрияков и продержался четыре дня до строгого приказа отступить, занимало умы молодых офицеров. Может быть, занимало оно и старых командиров, но все, что находилось выше командира полка, воспринималось нижними чинами да и иными господами обер-офицерами, как нечто недосягаемое, недоступное.
Раненного в руку и голову (пуля порвала кожу чуть выше виска) Расторгуева командир полка обнял, бормоча искренне:
— Василий Петрович, ангел вы мой… Что я могу поделать… Хоть в петлю лезь… Георгия второй степени добьюсь…
Нижним же чинам батальона командир полка крикнул, явившись в окопы:
— Братцы! Чудо-богатыри! Отечество не забудет вашего подвига. Государь Император соизволил благодарить вас и повелел представить к наградам!
Государь Император, должно быть, и слыхом не слыхивал о расторгуевском батальоне, но так повелось в последнее время — господа командиры поминали государя так, будто утром еще находились с ним в приятной беседе.
Батальон, поредевший, побитый, растянутый, закричал «ура!», закричал недружно, устало, без охоты: многие и не видели командира полка. Носилки с тяжело раненными стояли на разрытой глине, ждали санитаров. На иных носилках головы были прикрыты: не дождались санитаров чудо-богатыри.
Сто шестьдесят семь штыков — треть батальона по нынешним временам (в роте Суровцева осталось всего девятнадцать человек) списаны были за эти четыре дня. Пятьдесят шесть раненых, сорок семь убитых (иные умерли но дороге) вынесены были, а остальные — Бог весть где.
Батальон отвели на отдых, в резерв дивизии, на пополнение.
Землянку штабс-капитану Расторгуеву вырыли быстро, в избе жить не пожелал.
И вот он сидел за дощатым столиком с повязкой вокруг тяжелой крупной головы, с правой рукою на перевязи.
Суровцев, здоровый, не царапнутый, хотя и был в самом аду, разливал мозельвейн (взяли все-таки у австрияков, не погнушались лишним грузом при отступлении). Ординарец Суровцева, денщик Петренко тем и спасся, что осколок снаряда угодил в мешок, в котором находились широкие, как дымовые шашки, мясные консервы. Три банки разворотило, но потребить трофейный харч можно было, собрав ножиком с обрывков мешка.
Штабс-капитан понимал, что оторванный палец кончил его войну, но жалел не о пальце, который не отрастет, а о том, что кончена его война.
— Сергей Михайлович, — сказал штабс-капитан, хлебнув мозельвейна из жестяной кружки, — хочу вам сказать перед расставанием вещь немаловажную и в присутствии князя.
Суровцев настороженно посмотрел на подполковника: толстый, ленивый штабист никак не годился для откровений.
— Слушаю, Василий Петрович, — поставил кружку Суровцев.
— В России готовятся события не шуточные… Наша удача, обернувшаяся напрасной кровью, тому пример… Я рассчитываю на ваш офицерский пароль д’онер… Мне кажется, вы поймете меня… Мы присягали престолу… Но престол — это не кресло, в котором сидит какой-нибудь человек… Престол — это знак единства народа. А нас заставляют думать, что мы присягали креслу… Сергей Михайлович, поверьте мне, как старшему брату, — когда народ обманут, когда честь государства замарана, Бог освобождает от присяги… Будьте к этому готовы и не отчаивайтесь… Я всегда любил вас и потому желаю вам счастья…
Монархисты в Думе дичали с каждым днем — того гляди, выйдут крушить дубинами кафедру. Марков, не глядя на то, что сам — депутат, ругал Думу немецко-еврейским сборищем, совсем сбесился. Родзянко, конечно, призвал господина монархиста разговаривать цивилизованно. Марков подбежал к председателю и трижды кинул ему в лицо «мерзавца». Скандал, конечно.
Маркова исключили на пятнадцать заседаний.
Родзянко, разумеется, вызвал его на дуэль. Но фракция октябристов, к которой принадлежал председатель, постановила не подавать господину Маркову руки. Это сразу делало Маркова лицом презираемым и недуэлеспособным, ибо драться с ним было ниже чести.