Обиженный и оскорбленный Родзянко принимал сочувствия и соболезнования. Французский посол Маврикий Палеолог вручил ему командорский крест Почетного легиона.
Публика повалила валом на хоры Таврического, ухитряясь по двое на один билет. Думские приставы замаялись с таким напором, с таким интересом к парламентарности…
К концу шестнадцатого года стало ясно, что четвертую Думу государь распустит не сегодня-завтра. Уж больно несговорчива.
Но стало также ясно, что сговариваться, собственно, не о чем. Царь-государь при всем своем тихоумии будто не разумом — кожею чувствовал: хочет народ царя, а больше никого. Дай послабление — конституцию или что-нибудь подобное — разнесет все, разметает, пойдет в грабежи…
По рукам ходила записка, поднесенная государю князем Голицыным. В ней сказано было — сколько партий в России и сколь смешны и ничтожны деления русских людей на политические партии. В каком еще политическом младенчестве пребывает Россия!
Записка горячила сердце, колыхала желчь, съедала изнутри — Господи! Дети мы, дети! Чуть отпустил вожжу, и сразу мы — в глупости! И первая глупость — Дума, дарованная государем, русский парламент — это же каган бессмыслица!
А в Думе что?
Правые, левые, центральные! Октябристы, кадеты, прогрессисты, трудовики! Да еще и они внутри себя не едины, а с оттенками, с экивоками, и у каждого свой резон! И кричат, и толкаются, и не ведают, что творят…
Кадеты — на том и стоят, чтобы не колебалась священная собственность! Нет же! Первым делом у них программа — народоправство, отчуждение земли! Что же это? Саморазорение? Самих себя дерут?
Октябристы то лаются с кадетами, то обнимаются и кричат «даешь конституцию» — а сожги помещичью усадьбу и — сразу они — за веру, царя и отечество, и никакого народоправства им — Боже упаси! Все — в монархисты! А попробуй обнеси к табельному дню Владимиром или Анною какого-нибудь крикуна — и повалили монархисты назад к кадетам и уже трудовикам руки жмут!
— Ах, беда, ах, несчастье! Прогрессивные националисты, избранные, вскормленные, науськанные жидоедами — спасать Россию от семени Израилева, — провозглашают с думского амвона еврейское равноправие!
Что же делается? Сановники, министры, премьеры, превознесенные милостями монарха и одаренные им щедро, по-российски, сверх меры, надежда и опора престола — подписывают резолюции против своего же государя, против цесаревича! А самодержец руками своих защитников вводит в России парламент — прямое отрицание самодержавия!
За что же нас Бог-то покарал? Уже не друг против друга и не брат против брата, подобно Каину и Авелю, а каждый сам против себя, мыслит одно, говорит иное, творит противоположное! И ни в какой книге нету подобной притчи! Умопомрачение? Вавилон?
А где народ-то? Народ-то тяглый, молчаливый, не витийствующий ни в газетах, ни в Думе, иже есть парламент?
А народ будто говорит устами левых — господ трудовиков, социал-демократов, социалистов-революционеров. Несмотря на совершенную нелепость их думских представителей, несмотря даже на то, что нет такого социал-демократа или социалиста-революционера, из которого за несколько сот рублей нельзя было бы сделать агента охранного отделения — жила память о господине Малиновском, о Богрове, об Азефе — опасность и силу этих партий составляет то, что у них есть идея, есть деньги и есть толпа, готовая и хорошо организованная. Эта толпа часто меняет свои политические устремления, с тем же увлечением поет «Боже, Царя храни», как и орет «Долой самодержавие», но в ненависти к имущим классам, в завистливом порыве разделить чужое богатство, в так называемой классовой борьбе, толпа эта крепка и постоянна. За нею — сочувствие большинства крестьянства, которое пойдет за пролетарием тотчас, как революционные вожди укажут на чужую землю. Разве не показали пятый и шестой годы, что яростный защитник своей собственности и такой же консерватор в своем быту, русский мужик делается самым убежденным социал-демократом, когда дело коснется чужого добра…
Эту записку сочиняли государственные старцы в доме сенатора Римского-Корсакова, шталмейстера, мудреца, члена Государственного Совета. Александр Александрович, чудом спасшийся в седьмом году от анархистского револьвера, видел спасение России в едином Божием Промысле. А Промысел сей состоял в нерушимости русского самодержавия. Говорили, супруга мудреца Людмила Павловна отослала прислугу, сама служила за столом. Было собрание, как тайная вечеря. Ибо в России все, что направлено к спасению отечества, первым делом осенено тайною.