Лошадь легко плясала в черных оглоблях по сизой степи, по узкой дороге — по коричневому укатанному чернозему, прикрытому лиловым доменным шлаком.
В плотном мареве на горизонте виделся, как грезился, завод. Синее малороссийское небо не принимало заводского дыма, дым не заволакивал его, не таял в нем, а будто мазал, пачкал. Завод выглядел несуразицей в степи. Но почему-то несуразица эта привлекала Юлию.
Она несильно натягивала вожжи в красных плюшевых чехлах (кучера полагали, что барышне не пристало держать ручками сыромятину). Она заметила, что ощущение узды придает бодрости лошади.
Дорога взбиралась на пологий степной подъем. Марево завода опускалось при этом, обнаруживая за собою уже совсем не различаемое пространство.
С одного из подъемов барышня увидела беленький домик управляющего.
Домик находился в двух верстах от завода — ровно на полпути. За домиком желтела дикая степь, пустырь, на котором торчали шесты. Отец говорил, что собирается строить поселок, слободу для рабочих. А где живут рабочие сейчас? Почему-то прежде Юлии не приходил в голову этот вопрос. Может быть, спросить управляющего? Как глупо… Вероятно, нужно спросить у него что-нибудь важное, умное, достойное наследницы. Но это было бы еще глупее.
Из небольшой беседки, поставленной поближе к дороге, вышел высокий студент в черной куртке, накинутой на белую косоворотку. Отворот куртки он держал длинной узкой кистью. Он подошел, посмотрел весело, серые глаза его (Юлия тотчас заметила, что — серые!) сузились.
Юлия сдвинула брови, почувствовала, что зарделась, и решительно дернула вожжи. Но вместо того чтобы сдвинуться, мерин повернул к ней длинную голову с черными губами.
— Вероятно, он хочет спросить — куда, — предположил студент и, шагнув к мерину, погладил его по лбу. Не снимая руки с лошадиного лба и все придерживая отворот, он сказал: — Мне знаком этот джентльмен. Его зовут Ухват.
— И вы давно знакомы? — надменно спросила Юлия.
— Четыре года. Мы вместе поступали в техническое училище, но он — увы — провалился. Вообразите, я оказался способнее к наукам…
— Это трудно вообразить, — все еще пыжилась Юлия.
— Меня зовут Павел Кордин, к вашим услугам… Разумеется, вы всегда можете впрягать и меня в свою колесницу.
— В другой раз! — отвернулась Юлия и дернула вожжи. Теперь мерин послушался.
Но Павел Кордин так же серьезно, но уже совсем иным тоном, поспешно сказал:
— Юлия Семеновна! Если вы собрались на завод — пожалуйста, повремените… На заводе беда. Ночью сгорел человек. Я был там ночью… В него брызнуло из летки… Я вам объясню, что это…
Утром Берга не было дома. Прислуга ходила притихшая. Юлия отметила это только сейчас.
— Боже мой!
— Юлия Семеновна, — спокойно сказал Павел Кор-мин, — там господин советник, там мой отец… Этот инцидент обойдется компании недешево. Газеты с наслаждением схватятся… Но это — производство. Оно опасно по самому своему существу…
Он — она чувствовала — утешал ее, по крайней мере, пытался утешить. Но — не как утешают ребенка, а совсем иначе — дельно и толково.
— Литейный двор давно уже пора перестроить… Я говорил отцу, он готовит представление…
— Павел… Михайлович, — спросила Юлия, — а где они живут?
— Кто?
— Рабочие. Мастеровые.
Павел Кордин посмотрел в сторону завода:
— Там… За трубами… Там поселки. Село Витково…
— Я хочу дать денег его семье…
— Это — благородно… Но — не сегодня… Сегодня это некстати… (Посмотрел на одеяние амазонки.) Пожалуйста, поезжайте домой… (И — мерину.) Сэр, надеюсь, вы знаете дорогу?
Юлия вспыхнула, но сдержалась, вздохнула и, опустив голову, послушно, исподлобья посмотрела, как он поворачивал назад Ухвата, держа за уздечку.
Она дернула вожжи.
Мерин резво взял с места…
Юлия уже знала, что Павлу Кордину пришлось оставить Московское высшее техническое училище и перебраться во Львов, в Школу Политехничну. Старик Кордин и сам был когда-то выпущен из этой школы, там теперь профессорствовали его однокашники. Старику хотелось, чтобы Павел поучился сооружать стальные конструкции у профессора Вонторека. Так, по крайней мере, он объяснял переезд сына за границу.
Но Юлия понимала все это по-своему; перевод в Лемберг говорил сам за себя — революционер удалился от надзора. Стало быть, было над чем надзирать, если пришлось уехать за границу.
Теперь он прибыл на вакации.
Берг вернулся с завода к вечеру. С ним приехали какие-то незнакомые господа. Возле дома стояли чужие экипажи. Отец был озабочен, господа насуплены. Они о чем-то говорили в кабинете. Потом уехали.