Старцы требовали распустить Думу, как исчадие западное. Требовали военного, а то и осадного положения не только в обеих столицах, но и всюду, где потребуется. Оружия требовали старцы, крови.
Евграф Лукич читал записку, удивлялся: вся власть — власти и больше никому! Закрыть газеты, кроме истинно правительственных, чтоб писали то, что надобно самодержавию, а не витиям! Милитаризовать заводы, призвать мастеровых под знамена! И всюду, везде— в земства, в города, в военнопромышленные комитеты, в полки, в лазареты, на заводы и фабрики, на железные дороги — всюду, где есть хоть кучка людей, назначить правительственных комиссаров с чрезвычайными полномочиями! И — обновить Государственный Совет, чтобы не было в нем ни единого из участников так называемого прогрессивного блока!..
Говорили, бывший министр внутренних дел Николай Алексеевич Маклаков, отставленный по навету Родзянки, собственноручно вписал пункт против адвокатов — уж больно припекла его вольнодумная карьера родного брата.
«Кто же на это решится, — думал Евграф Лукич. — Не припоздали ли мудрые мафусаилы со своею программою?» Говорили, — сам Штюрмер никак не решался подать программу эту государю. Даже для него, Штюрмера, была слишком права.
Записку поднес старый князь Голицын, и как раз за два дня до замены Штюрмера на Трепова.
Но даже эта программа, где власть самодержца возглашалась природной российской властью, раздосадовала императрицу.
Евграф Лукич думал — от чего бы? И сообразил: от того, что размышляют! Никто не смеет размышлять в России, никто, даже верные, собачьей преданности, старые слуги престола! Ибо всякое размышление обнажает суть. Само понятие Самодержец в глазах народа, кроме значения Всемогущего, никаким законом, кроме Божьего, не ограниченного, не имеет иного. А произнести истину сию вслух, уразумей и — тотчас вползает сомнение: так ли?
Никто не смеет размышлять в России, и в том постулат ее власти — не называемой, не осмысляемой, предназначенной свыше для воспитания бессловесного, безответного, благодарного: жив и на том спасибо…
Но сомнение вползло. И уже от него не откреститься, не отмолиться, не отбиться военным положением, не отгородиться всемогущими комиссарами, не отговориться правительственными газетами. Вползло сомнение в немую страну…
Так думал Евграф Лукич Коршунов.
Михаил Васильевич Челноков, московский городской голова, главноуполномоченный Союза городов, выговаривал Коршунову еще в Могилеве:
— Нехорошо, Евграф Лукич, нехорошо-с… Враг у нас общий, а вы манкируете…
— Какого врага имеет в виду Михаил Васильевич? Внешнего или внутреннего?
Челноков не испугался, вздохнул:
— Понимайте, как знаете.
Евграф Лукич понимал. Кто тащит власть из пропасти? Частная промышленность, общественные организации, выделенные из нелепой, злоумной опеки силы, странное объединение предпринимателей с суетливыми земгусарами, с говорливыми поверенными. Коршунов не равнял вкладов в общее дело — некоторое богатейское высокомерие теплилось в нем, но одно было ясно: совесть на стороне витий — земств, городов, военно-промышленных комитетов. Одного опасался: сникнуть в организациях. Дай палец — десницу оттяпают. Но, с другой стороны, — как теперь без организаций?
Девятого декабря в Кузнецком переулке — экипажи, моторы, полиция, беда. Назначен Пятый съезд Союза городов и в том же доме три, то есть в «Соколе» — собрание уполномоченных губернских земств — чистый праздник князя Львова.
Пятый съезд уже — как быстро время-то летит, Евграф Лукич не был еще ни на одном. Собирался он парадно— впервые пожалел: нет ленты у Евграфа Лукича, нет ни Владимира, ни Анны, ни, по крайности, Станислава. Не заслужил предприниматель Коршунов ни сапогами, ни консервами, ни снарядами, ни сталью, ни хлебом. А почему не заслужил? Четырнадцать ступеней табели о рангах стояли особе, лица на них трепетали, важничали, заискивали, бычились. На верхних четырех благодушествовали, достигнув кто генеральства, кто потомственного дворянства — вожделенной папахи, скроенной из сизых верноподданных смушек. А Коршунов со своими заводами — сбочкю́, как нету. И добытый родителем (царствие ему небесное) титл почетного гражданина перешел в наследство как попрек: не дворянский титл-то… Нету папахи на Евграфе Коршунове, а как в России — без папахи?
Пей-фу, слуга, стоял за спиною, держа в готовности давно не надеванный смокинг, истинно аглицкий, шитый в Манчестере восемь лет назад, когда Евграф Лукич приценивался к Бессемеровой печи.