Коршунов видел в зеркале, за плечом, деревянный, мореного дуба лик китайца. Лик этот временами удивит Евграфа Лукича — даже пугал: ни черта не поймешь, глаз не видать, одни сплющенные щели. Над сморщенным лбом досиня выбритый островок еще не выпавших волос, голова лысая, черные, конской жесткости, волосы оттянуты назад за восковые уши. Там у китайца тугая жирная, как заплетенная грива, коса.
Евграф Лукич вдевал в воротничок золотую запонку — шпенек плохо лез в накрахмаленную петлю.
— Пей-фу!
— Издеся хазайна…
— Отчего китайцы галстуков не носят?
— Китайза не нада галзтух…
— А чего китайцам надо?
— Китайза мала-мала нада…
Шпенек влез, наконец, щелкнул, застегнулся. Евграф Лукич стал прилаживать черный галстук, узел готовый на тесемке — не возиться, только зацепить тесемку сзади.
Пей-фу держал смокинг терпеливо, неподвижно. Спросил:
— Шибка халасо, хазайна?
— Да, не сглазить… Обедать, должно, буду в Купеческом… Николаю Александровичу вели Резвого запрячь…
Это был вызов. Коршуновского жеребца знали многие. И родословную знали. Происходил конь от известного Рейна. А это уж совсем не смех, поскольку бывший московский градоначальник Рейнбот, обворовавшись в свое время, был недавно прощен высочайше и с высочайшего же соизволения переменил фамилию на Резвой. Теперь Резвой ведал армейской санитарной частью и украл у Коршунова четыре вагона белья.
— Пей-фу! А отчего мы все шутим?
— Луская веселая, хазайна…
— А китайцы шутят?
— Китайза шутка не понимай, хазайна…
— Врешь ты все… Ну — давай!..
И — руки в рукава.
Третьего участка Тверской части подполковник Бычковский и полицмейстер Совенарт явились в залу «Сокола» вместе с делегатами Пятого съезда Союза городов. Глядя на свои сапоги, полицмейстер тихо, как бы стеснительно попросил о чем-то Челнокова. Разряженный, надушенный, праздничный Челноков отскочил от полицмейстера, как от пьяного.
Делегаты — человек тридцать — не садились, ждали остальных, как вдруг новость:
— Господа! Это противно рассудку! Только что эти молодцы разогнали собрание уполномоченных губернских земств. Князь Львов потребовал протокола…
— Позор! — крикнул кто-то рядом с Евграфом Лукичом.
— Да будет им стыдно!
— Мы работаем на оборону и для армии!
Полицейские, придерживая шашки, неловко, даже как-то стеснительно, стараясь не зацепить господской мебели и не гукать сапожищами, пробирались по рядам, разя среди свежего запаха кельнской воды сапожной ворванью, дегтем, казенными щами. Верзила с детскими вытаращенными глазами остановился возле Евграфа Лукича, не смея, должно быть, потревожить чистого господина.
Подполковник стоял перед залой как каменный, не двигаясь. Никто не садился, Челноков, наливаясь красным и теряя от гнева слова, закричал отчаянно:
— Господа! Открываю съезд в присутствии полиции! Прошу занять свои места!
Подполковник будто ожил, сказал негромко, но внятно:
— Господа… Честью прошу разойтись…
— Не слушайте! — раздалось за Евграфом Лукичом. — Насильники! Тупицы! Клевреты безумия!
Подполковник сказал громче:
— Господа… Прошу освободить помещение.
— Это мы требуем, чтоб вы убирались!
— Это — наше помещение!
— Мы представляем города Российской империи! Убирайтесь вон!
— Долой жандармов! С нами — народ!
Полицмейстер стоял, не поднимая головы, дергаясь прижатыми к мундиру кистями рук:
— Господа, мне стыдно… Но я ничего не могу сделать, господа…
— Мы не уйдем! — звонко сказал Челноков. — Аристарх Владимирович! Огласите протест! Господа! Зная, с кем нам придется иметь дело, мы заранее приготовили проект протеста. Нам всегда мешали неразумные силы, губящие отечество! Я молился Богу, чтобы проект наш не понадобился! Но если Господь хочет наказать — он лишает разума. Пусть вам будет стыдно, господа жандармы! Правительство отвергает нас — пусть же оно вспомнит, что сказано в Священном Писании: «Камень, который отвергли, тот самый и сделается главою угла!» Мы победим, господа!
Стоя, отталкиваясь плечами от городовых, приняли протест: «Союз городов считает своим долгом протестовать самым решительным образом против насилия правительства, нарушающего работу союза, всю направленную на помощь армии и населению…»
Городовые тоже стояли. Сопели, ждали команды.