— Караул не будет больше ждать, — сказал подполковник Бычковский, — расходитесь, господа…
Городовые зашевелились, двинулись вытеснять чистую публику молча.
— Ты, кормилец, не трожь, не обрадуешься, — белыми от гнева губами пробормотал Евграф Лукич молодому городовому — пробормотал в грудь верзиле.
— Служба, ваше степенство, — ломким отроческим голосом сказал городовой.
Никогда еще Евграф Лукич не испытывал такого несуразного, неразумного бешенства, как в этот темный декабрьский день. Боже праведный! С такого сатанения, должно, и идут в боевики, в социалисты! Стрелять, убивать! Спаси, Господи, от соблазна!
Евграф Лукич, горячий (и полости не накинул), смотрел из саней сквозь решетку на заморозившуюся реку. Резвый летел как в балете, свернув голову, гривой вперед, не глядя. Саночки эти ему — тьфу! Ну зачем велел впрячь? Для смеху? Кучер, подавая, глянул покорно, пряча недоумение: господская затея. Все несуразно! Вороной богатырь влечет пустяк! Ну что, Евграф Коршунов? В политику полез? В кадеты записываться? В прогрессисты? Вот она, политика в России — нагайка поперек рожи! Заранее заготовленный протест — еще не собрались толком, а уже знают, что разгонят! И одно веселье — лошадь звать, как бывшего градоначальника, а кучера, как… И тут Евграф Лукич оцепенел: ведь и царя-то зовут, как кучера! Это, пожалуй, спросят — отчего кучера зовешь монаршим именем-отчеством? Не уволить ли? Но тут в голову полезла и вовсе крамола: а может, того уволить — полковника в бешмете? Евграф Лукич даже развеселился. А может, к девчонке приписаться? В социалисты, в марксисты — и бомбу! К чертовой матери! Господи, спаси от соблазна!
За мостом, на Полянке, городовой узнал, вытянулся, честь отдал. Евграф Лукич отвернулся.
На Якиманке, у двери, кучер сказал как бы сам себе:
— Я говорю, Резвого продать надо… И — купец есть…
Евграф Лукич уже вылез из саней:
— Это еще зачем?
— Черен… Глаз темный… Неудачливый конь…
Евграф Лукич посмотрел на жеребца: стоял, как на картинке, будто муху привез. Дышал легко, негусто.
— Жалко, Николай Александрович…
— Жалеть не приходится, — сказал кучер, — ежели, конечно, так оно… Как есть, стало быть.
— Подумаю…
И — в дверь.
В передней, освещенной сквозь стрельчатое окно сизым светом зимнего дня, Пей-фу подал ему пакет.
Евграф Лукич вскрыл, вытащил сложенную листовку: девчонкины шутки. Стал читать, отведя подальше от глаз, плохо понимая, что читает:
«Голодные… до костей… потом и кровью… за интересы помещиков, чиновников, попов, фабрикантов, врагов народа…» Что это? Бред горячечный? Попы-то при чем?
Пей-фу исчез, как дух нечистый, и вмиг явился с очками и с лампою. Подал очки, поднес свет поближе. Евграф Лукич надел очки, собрался вниманием:
«Нашлись люди в лице Гвоздевых, Емельяновых, Абросимовых и К0, для которых интересы отечества дороже интересов международного пролетариата… Вдохновляемые Плехановым и его подголосками, наши оборонцы пошли на поводу у либеральной буржуазии и царского самодержавия». Какой Плеханов? Какие еще оборонцы?
Евграф Лукич сел не раздеваясь на стульчик в передней. Китаец спросил участливо:
— Плоха дела, хазайна?..
Евграф Лукич остывал помалу:
— Шибко плохо, брат… Полиция разогнала.
Китаец стоял, освещенный лампою лик — недвижим.
Кукла и только! Что же у него там в щелках? Десять — нет, двенадцать лет служит и — не понять! Пей-фу говорил мертво, едва шевеля губами:
— Деньги давала?
— Кому?
— Плистава, хазайна… Деньги давала — шибка халасо, деньги не давала — шибка пылоха…
И — также деревянно, едва шевельнув лампой на листовку:
— Балысьня? Балысьня убивал полицая… Шибка халасо…
— Эх, Пей-фу, Пей-фу!.. Глупа твоя барышня! Не пойму, чего добивается! Слышь, Пей-фу! А может, нам с тобою — в боевики? А?
— Шибка халасо, хазайна…
— Халасо, халасо… На оси — колесо… А может, нам с тобою свою полицию завести? Ты, скажем, в приставы пошел бы?
Слуга ответил, как всегда, не задумываясь:
— Китайза мала-мала нада. Китайза тиха нада… Шибко пылоха, хазайна?
Евграф Лукич не ответил, снова поднял к чтению листок. Жалостливое причитание, хвастливая брань — каждое слово терзало пустотою, бездельем. Для чего? Озорство? Наглость? Никогда еще эти листовки, подкидываемые девчонкой, не казались ему столь бессмысленными и дикими. «Мы требуем охраны труда ни в чем не повинных военнопленных! Мы требуем охраны труда желтых рабов!» Каких еще желтых рабов? Ах, это — китайцы у Путилова!.. Господи! Кто ж за своих-то, русских рабов заступится?