Зван он был сюда помолиться в домашнем кругу, но предвкушал иное — после молебна внесут стол и уставят пищей, и пойдет веселье о гибели адского злодея Гришки. Развяжутся языки, засверкают глаза и пойдут чесать обиняками, иносказательно, двоесмысленно…
— Господа! Внук царя-страстотерпца поразил чудовище подобно Давиду, избавившему народ свой от Голиафа! Это — рок! Это предзнаменование свыше!..
Евграф Лукич помалкивал.
Царь сказал, что стыдно ему перед Россией от того, что руки его родичей обагрены кровью мужика.
Евграф Лукич слушал разговоры за столом, удивлялся.
— Явится новый Распутин, господа, истинный Гришка Новый, Новых — как там его… И само имя это воскреснет новым звуком. И явится он не наставником, не духовником папы с мамою, а воплощением самого народа. Тогда-то народ и вздохнет от нас — грамотеев, французов, эксплуататоров. Не станет он писать записочки министрам, ибо будет и вовсе безграмотным, как народ. И будет он жесток, как народ, и завистлив, как народ, и те-мен, как народ, и, как народ, беспощаден…
— Мрачно пророчите, сударь мой, как же — власть и без записочек? Россия всегда чиркала пером, на том стояла…
— Дьяки и подьячие чиркали! Не народ!
— Сомнительно… Какой же русский не готов сызмальства в писаря? Его азу-буке научи — он уже трактаты ко спасению от скверны сочиняет!
— А в трактатах этих — гиль и глупость! Потому что — дела нет!
Евграф Лукич усмехнулся про себя: любит русский барин попрекать бездельем. Сказал негромко:
— Дела — да… Дела — точно-с…
Но тихие слова его были тотчас подхвачены:
— Нет дела! Нет! Одна мистика!
— Оттого и нужен Распутин! Для всенародной мистики! Сколь близка она русскому сердцу!
Хвастливое самотоптание звучало в словах. Ой, люди, подумал Коршунов, но смолчал. И без него разговорщиков было достаточно.
— Помяните слово мое, господа! Без Распутина России никак! Возродимся с новым Гришкой!
— А в чем его вина, господа?
— Странно слышать! Не вам ли дана отставка?
— Что из того? Мы — христиане, мы должны прощать…
— Говорят, он еще жил, когда его — в прорубь…
— Жив был? Ну-к што ж… Стало быть — утопленник… Стало быть, ко святым не причислят… И то — слава Богу…
— А зачем ему — к святым? Он уж святых к себе причислял… Под свою стать…
— Не богохульствуйте, сударь мой, не богохульствуйте…
— Ах, Аристарх Владимирович! Не Божье ли попустительство— богохульство? Не испытание ли нам, слабым и грешным?
— Мне кажется, господа, идеал России — Распутин на троне, да не при папе с мамою, а — сам по себе…
— Свят-свят-свят…
Семнадцатый год
Со злодейским убийством святого старца Государственная дума, всколыхнувшаяся было радостью, вдруг притихла, съежилась в ожидании. Да как не съежиться! Ну, нет более Распутина и что же? Хлеба прибавилось? Война лучше пошла? Мир предвидится?
Думские витии покоя не знают — даешь Дарданеллы! Верность союзникам! Уничтожить тевтонов! Зачем? Мира, мира бы с братцем Вильгельмом! Ну, посерчает братец Джордж, посерчает — отойдет. Замиримся — столкуемся. Так и старец советовал — мирись, папа, мирясь, мама…
Нету старца — война до победного конца! Ненавистные высоколобые мудрецы громыхали с думского амвона, кусались, лаялись — отомстим за поруганное Отечество!
Лютый мороз навалился на русскую землю. В лазаретах обмороженных более, чем раненых. Не гнев ли Божий?
И — хвосты по студеному Петрограду, хвосты. Закутанные в старье бабы с кошелками, голодный пар изо ртов. Россия замерзла неподвижно, несдвигаемо. Говорили — в Семипалатинске гниет четыре тысячи пудов мяса, а Питер голодает — нечем привезти.
Не потворствует ли православный Бог лютеранам? Неужели допустит истребление русской земли? И — как в насмешку — кайзер объявлен кандидатом для Нобелевской премии мира! Миротворец… А может, и он замирился бы? Ведь и ему не сладко! Освирепевшая царица слышать не хотела про Государственную думу — змеиное гнездо Пуришкевичей и Милюковых! И старец завещал — разгони сей вертеп…
Князь Николай Дмитриевич Голицын сделан председателем совета министров тотчас по мученической смерти старца. И сделан царицею! Для чего? Ведь не хотела же, не хотела насмешника, ромалитика! К руке наклонялся— разогнуться силы нет! Зачем князя? Не он ли дерзостно вручил государю мерзкую записку о положении дел в Империи, сочиненную злобными мафусаилами в доме Римского-Корсакова? Предан без лести? А не столкуется ли с Родзянкой?