А на той стороне, где только что гарцевали всадники, снова толпа и крики через канал:
— Спасибо, братья! Ура революционным солдатам!
Вечером на Марсовом поле какая-то пехотная часть нешибко постреливала по Павловским казармам. Оттуда не отвечали, и вдруг в открытое окно высунулся по-собачьи любопытно пулемет, протрещал над головами для острастки. Часть потопталась, забегал офицер, тыча в лица наганом, но солдаты, поднимая винтовки, как палки, плохим строем уходили с Марсова поля.
В конце февраля Совет министров собрался на экстренное заседание. Пять тысяч семьсот вагонов с хлебом застряли в снегу, не дойдя до столицы. Городской голова Делянов доложил господам министрам, что продовольствия в Петрограде очень мало — сколько, он и сам не знал. Протопопова в заседании не было — министр совещался с тенью Распутина. Думцы усмехались мстительно: доигралось безответственное министерство! Толпы смелели с каждым часом. Долой правительство! Долой Протопопова! Долой войну! Долой немку! Говорили, есть убитые среди манифестантов и среди полиции. Совет министров заседал всю ночь и решил — пока суд да дело, поручить столицу генералу Хабалову.
В воскресенье двадцать шестого февраля на Невском толпы народа.
Масленая была невесела — холодная и несытая. Не до гуляний. От всяких скоплений генерал Хабалов предостерегал.
Прокламации его белели на карнизах домов, призывали к благоразумию, однако и грозили по военному времени.
Неутоленной усталой злобой текла толпа по Невскому неведомо куда — то ли к Казанскому, то ли к Адмиралтейству.
У Казанского собора на памятник Барклаю карабкался кто-то, крича, сзывая. Толпа закручивалась вокруг постамента. Из-за колонн в неровном строю нерешительно явились солдаты — оттеснять, но не оттесняли, стояли, тоже слушали. Стали было стаскивать оратора с постамента (держался на коленях, обняв рукою медную ногу). Не стащили — ладно, пускай говорит.
Юлия стала окончательно Юдифью. Ее домашнее прозвище, превращенное в партийную кличку, сделалось, наконец, истинным именем. Самодержавный Олоферн был обречен. Притча обрела реальность.
В вестибюле при Екатерининской зале Юдифь оказалась впервые. Депутаты Думы, которых она видела только с хоров, оказались рядом. Свои шубы, армяки, рясы они привычно оставляли бородатому швейцару. Швейцар был старый солдат — медаль начищенно светилась на его синей с галунами униформе. Под шубами оказывались визитки с твердыми манишками, под армяками посадские пиджаки, под рясами — рясы. Это была, по выражению Евграфа Лукича, народная репрезентация.
Депутатов можно было отличить без труда. И это особенно бросалось в глаза, потому что в вестибюле находились люди, которые — по всему было видно — попали сюда в первый раз, как и Юдифь. Люди эти — в тужурках, в шинелях, в шубках, в картузах, в папахах, в шляпках— двигались несмело, и чувствовалось, что они превозмогают неловкость и ищут, куда бы приткнуться.
Недалеко от входа, который вдруг оказался свободным для всех, с левой стороны стоял длинный стол, окруженный военными спинами с ремнями, без ремней, суконными, дерюжными, велюровыми, сутулыми, прямыми, узкими, широкими. Спин было много. Они распихивали друг друга, головы в фуражках, папахах вытягивались глянуть — что там за столом.
Юдифь почувствовала вспышку озорства. Не вынимая рук из муфты, в которой теплел папин маузер, она толкнула плечом какую-то спину, спина обернулась вмиг. Нестарый офицер с желтым лицом и черными усиками, увидав ее, тотчас выпрямился:
— Сударыня…
И пропустил к столу.
За столом нервничал рыжеватый — ежиком — думский в визитке. Он явно страдал от того, что вынужден сидеть, и все время порывался вскочить со стула. Юдифь впервые так близко увидела Керенского.
Должно быть, Керенского допекали вопросами, он торопился, отвечал невпопад и вдруг увидел Юдифь:
— Потрудитесь разыскать ремингтонную — это за циркульной залой! Распоряжения последуют немедленно!
Юдифь отступила, не понимая.
Увлекаемая небольшой толпою, она отправилась искать ремингтонную, не понимая, зачем это ей нужно и что она станет делать, когда найдет.
Она попала в левое крыло дворца, заполненное рабочими, студентами, солдатами, и поняла, что здесь, должно быть, расположился тот самый совет, о котором слышала возле Керенского.
Дверь в одну из комнат была открыта. На двери значился номер— двенадцать. Она заглянула. В огромной комнате стоял покоем стол под зеленым сукном. В креслах непривычно сидели одетые люди, и Юдифь сразу определила, что в креслах этих они сидят впервые в жизни.