Плотный сильный темнолицый еврей с умными усталыми глазами — несомненно из освободившихся политкаторжан— говорил, стоя у края:
— Солдаты грабят и громят… Черная сотня, охранники, городовые предводительствуют… Никакого удержа! С чердаков стреляют… Силы старого строя мобилизуются. Голод и холод сильнее лозунгов! Первым делом Совета (рубанул тяжелым кулаком) должна быть организация охраны города!
Его перебили:
— Товарищ Броунштейн! Наши заняли вокзалы и охраняют банк…
— А есть что вы будете? — спросил еврей. — Необходимо немедленно послать по районам распорядительных лиц… Народных комиссаров, что ли… Это — первый вопрос! Иначе припасы разграбят и движение будет задавлено!
Ощущение реального дела вспыхнуло в Юдифи, она сжала теплую рукоятку в муфте и шагнула к Броунштейну:
— Товарищ! Я могу взять на себя Васильевский остров!
Из кресел посмотрели на нее. Броунштейн сказал:
— Ступайте в соседнюю комнату… Там — за, зановесью… Вам нужен мандат…
И уже вслед Юдифь услышала:
— Да что вы… Детей на такое дело? Девиц…
— Она выстрелит не задумываясь! — сказал Броунштейн.
В коридоре какой-то посадский бросился навстречу к грузному человеку в черном расстегнутом пальто, под которым был черный же костюм, такие костюмы мастеровые надевают на пасху: круглый воротничок с галстуком и жилетка под пиджаком.
— Товарищ Шляпников! — сказал посадский. — Наших мало…
Юдифь вздрогнула: фамилия эта называлась в Кракове.
— Вы — Шляпников? — спросила она, не вынимая рук из муфты.
Шляпников посмотрел на муфту, слабо улыбнулся твердым обширным лицом, шевельнул седоватыми жесткими усами, спросил, сильно окая:
— Допустим… Что там у вас?
— Маузер, — спокойно сказала Юдифь.
Должно быть, то, что она так просто сказала, что в муфте у нее — пистолет, успокоило Шляпникова и вызвало доверие:
— Пойдемте… Сейчас начнутся выборы Исполкома… Большевиков мало… Вы где живете?
— На Васильевском…
— Будете представлять Василеостровский район…
Коридор наполнялся с двух сторон. Бородачи с винтовками в рассупоненных шинелях смело шли в двенадцатую комнату, а кто был несмел, того подталкивали. Какой-то человек — по виду приказчик — с огромной красной шелковой розеткой на лацкане сюртучка шел в компании, маша рукою:
— Военно-промышленный сюда! Кто тяготеет к военно-промышленному?
И вдруг — Шляпникову, радостно:
— Что, Александр Григорьевич? Объединимся, наконец?
— С освобождением вас, — насмешливо ответил Шляпников.
Двенадцатая комната за несколько минут стала неузнаваемой, набитой до отказа. Спертый дух, разбавленный махорочным дымом, тянулся из дверей.
Плотный человек адвокатского вида с шоколадной бородкой протискивался в тесноте, рассаживал, кричал чтобы принесли стулья. Над столом выгромоздился бородатый великан, похожий на задичавшего мужика, обряженного вдруг в городскую одежду. Рядом с маленьким Чхеидзе был он крупный, как лошадь. Чхеидзе разводил руками, объясняясь с великаном.
Заседание продолжалось, несмотря на разговоры и перебранку.
— Надо решить первым делом продовольственный вопрос! — зычно доказывал Броунштейн.
— А кто его будет решать, если не решен организационный? Слово товарищу Хрусталеву-Носарю!
Стало тихо.
Хрусталев-Носарь говорил невнятно, все время оглядываясь на дверь. Он говорил об опыте пятого года, о тогдашнем Совете рабочих депутатов, председателем которого был. Должно быть, снова хотел в председатели.
— Сначала решался вопрос организационный! — вдруг вскрикнул Хрусталев-Носарь.
Какой-то солдат вскочил и, прижимая винтовку, заволновался:
— Дозвольте доклады с полков!
Предложение его было встречено одобрительно. Юдифи показалось, что все тянут время, не зная, с чего начать.
Солдат влез на табурет, все так же прижимая к себе винтовку:
— Мы собрались… Нам велели сказать… Офицеры скрылись… Чтобы в Совет рабочих депутатов… Велели сказать, что не хотим больше служить супротив народа… Присоединяемся к братьям-рабочим, заодно! Защищать народное дело… Общее наше собрание велело приветствовать…
Должно быть, слов больше не было у солдата. Он беспомощно, виновато оглядел притихшее собрание и сказал тихо, еле слышно:
— Да здравствует революция… Вот так…
И в тишине человек адвокатского вида четко сказал: