— Слить! Слить воедино пролетариат столицы и революционную армию! Создать единую организацию — Совет рабочих и солдатских (подчеркнул) депутатов!
Теперь закричали «ура!» — шумно, бурно. Солдата хотели качать, сняв с табурета, но в тесноте только опустили на пол.
— Позвольте же, наконец, заняться продовольственным вопросом! — зычно потребовал Броунштейн. — Дайте слово товарищу Франкорусскому!
Но в это время сквозь толпу у дверей яростно пробрался молодой солдат и влез на освободившуюся табуретку:
— Товарищи и братья! Я принес вам братский привет от всех нижних чинов в полном составе лейб-гвардии Семеновского полка! Мы все до единого постановили присоединиться к народу против проклятого самодержавия! И мы клянемся все служить народному делу до последней капли крови!
Солдат, несмотря на юность, прошел школу партийной агитации. Должно быть, был пропагатор. С исступленным пафосом, в котором была одна искренность, он кричал с табурета, воспламеняя на гнев, на радость справедливости. Кто не знал здесь, что такое молодцы-семеновцы? Кто не помнил здесь крови, пущенной этим страшным полком в пятом году? И вот он присягает революции — лейб-гвардейский полк Романовых!
— Ура семеновцам! — крикнул Хрусталев-Носарь, утирая слезы благодарности.
Теперь это был уже митинг. Солдаты взбирались на табурет и говорили долго, неумело, нетерпеливо дожидались, когда отговорится всласть влезший на табурет, чтобы сменить его. И только одно было ясно: от каких полков.
— Мы от Волынского!
— Павловского!..
— Литовского!..
— Кексгольмского!..
— Саперного!..
— Егерского!..
— Финляндского!..
Гренадерского!..
— Вот она — революция! — не выдержал бородатый великан, и Юдифь удивилась, что голос у него отнюдь не громовой.
— Позвольте же продовольственный вопрос…
У Аничкова толпа жгла царские гербы. Гербы не горели, обгорали. Деревянные подкладки железного двуглавого орла потрескивали нехотя, сыро. Но толпа ликовала, видя воочию небывалое, немыслимое еще вчера. Как будто вчерашняя стрельба на Невском не уняла, не напугала, а, наоборот, лишила народ страха.
Говорили, утром генерал-адъютант Николай Иудович Иванов привез из Ставки эшелон георгиевских кавалеров — давить питерские страсти. На Знаменской площади кавалеры какие-то кинулись брататься с народом, безбоязненно напиравшим с Невского и с Лиговки. На памятнике Александру Третьему, верхом на медной лошадиной гриве, впереди медного царя, ораторствовал человек в распахнутом кожушке, надрывая глотку, размахивал черной шапкой, зажатой в кулаке:
— Долой Иуду Иванова! Долой самодержавие! Да здравствует Государственная дума!
А Дума ночью 27 февраля была распущена царским указом. Князь Голицын нашел время, проставил число, сунул под нос Михаилу Владимировичу — вот вам за беспорядки!
Родзянко развел руками:
— Что вы наделали, князь! Что вы наделали!
Голицын старчески хихикнул в седые польские усы:
— Исполнил монаршую волю-с… Руку узнаете, Михаил Владимирович?
И — узловатым пальцем — в августейшую подпись.
— Узнаю-с! — громыхнул Родзянко. — Как не узнать! А вы-то, вы-то на что?..
И вышел от князя неучтиво.
А вдоль Таврического, соблюдая строй (уж не диктаторствует ли Николай Иудович? Уж не арестовывать ли Думу?), стоял грозно и бессловесно Волынский полк.
Родзянко в енотовой шубе нараспашку бесстрашно взошел на крыльцо, густо выдыхая плотный пар. Что это? Господа офицеры стояли кое-где при ротах, выправленно, уставно, шашки наголо.
— Братцы! — заревел Родзянко.
И тотчас, не дав говорить, полк пыхнул белым дыханием:
— Урррааа!
На крыльце толпились думцы. Иные, не глядя на мороз— без шуб, краснолицые, разгоряченные, не понимающие ничего.
— Что это? — спросил Родзянко.
— Присяга! — беззаботно ответил высоким победным голосом плотный человек адвокатского вида, он старался говорить по-военному, как рапортовал. — Волынский и Литовский полки приведены для присяги Государственной думе!
И — уже тише, вполголоса:
— Скажите им речь, Михаил Владимирович…
Речь? Какую речь? Что им сказать? Что государь только что соизволил распустить Думу, которой они пришли присягать?
— Братцы! — ревел Родзянко. — Отечество в опасности! Соблюдайте порядок, братцы! Во славу матушки нашей России! Одна она у нас, братцы!
Ревел, влажнея глазами, срываясь голосом.
— Урррааа!