Впрочем, Кириллу Владимировичу было с кого брать пример. Дядюшка великий князь Павел Александрович женился на этой кривляке Пистолькорс, за что поплатился и службою, и должностями, и даже — над детьми от первого брака назначенья опеки.
Но не успел утихнуть скандал Кирилла Владимировича, как деверь, великий князь Михаил Александрович вскружил голову жене офицера лейб-гвардии кирасирского полка Вульверта и обвенчался с нею в Вене, в Сербской церкви. Разумеется, была установлена опека не только над имуществом, но и над личностью Михаила Александровича, того самого Михаила, которому покойный государь Александр Третий завещал бы царство, если бы не досадное первородство Николая…
Но прощен дядюшка, прощен кузен, прощен братец. Пистолькорс сделана княгиней Палей, Виктория Федоровна— великая княгиня, а эта офицерская дама теперь— графиня Брасова.
Однако нелюбовь царицы более всех чувствовал великий князь Кирилл Владимирович, свиты его величества гвардейского экипажа контр-адмирал.
Утром двадцать восьмого февраля над дворцом Кирилла Владимировича (на Адмиралтейской набережной) взвился шелковый красный штандарт. Флаг трепетал в синем морозном небе Северной Пальмиры.
Черный гвардейский экипаж недвижно слушал своего командира. Моряки стояли торжественно, каменно, и только белый морозный пар выдавал: дышат.
Кирилл Владимирович не в свитском, а в выслуженном мундире капитана первого ранга пыхал паром: «Да здравствует революция!», «Вперед, за свободу России!».
С развернутым красным флагом, с музыкою, с великим князем Кириллом Владимировичем впереди гвардейский экипаж двинулся на Дворцовую набережную, через Литейный, Шпалерную, к Таврическому дворцу.
На набережных было тесно, как будто вдруг не хватило в Петрограде места для парадных войск. Старые полковые хоругви, окруженные красными флагами, колыхались над измайловцами, семеновцами, преображенцами, как будто одна забота свалилась на православное воинство — кто первый дойдет до Таврического, дойдет истово, при всей выправке, как будто соскучились русские полки по твердому шагу, по бравой команде, по воинскому куражу.
Шел священный легион — полк его величества, охрана августейших особ, императорская дворцовая полиция. Свитские казаки вслед цокали по торцам копытами взгоряченных коней.
Разбродные, дезертиры, беглые, расхлыстанные, вымазанные штукатуркою разбитых, разграбленных лавок — видя такое торжество, боязливо подтягивались, строились повзводно, собирались в нечаянные роты, вспоминали науку, равнялись и шли, шли, шли, осененные истовой благодатью, верою — к Таврическому.
Присягать камергеру Родзянке, Председателю Государственной думы…
Обеденный стол в большой комнате был уставлен щедро, но беспорядочно. Он напоминал буфетный прилавок — а ля фуршет — бери, бросай монету и убирайся. Ощущение вселенского вокзала сопровождало всюду, даже здесь, в респектабельной квартире на углу Сергиевской и Потемкинской.
Гостей было много, все говорили враз, толпясь у стола в шубах, в шинелях, говорили, жуя поспешно, будто действительно за окном нетерпеливо раздувал пары готовый тронуться поезд.
Сидел за столом только Горький. Должно быть, он пришел сюда из Таврического. Сидел он без шубы, насупясь, ни на кого не глядя, и катал около себя хлебный шарик, скрестив два пальца. Юдифь вспомнила игру: если скрестить пальцы — кажется, что шариков два.
Суханова, горя темными очами монахини, спросила у Горького:
— И вы здесь?
— А где мне быть, сударыня? — пробубнил в усы Горький,
Суханова нервно рассмеялась и стала снимать шубку.
— Раздевайтесь, товарищ, — сказала она Юдифи.
Гости обернулись:
— Ну — что?
— Что в Таврическом?
Суханов бросил пальто на кучу одежды в передней, прошел к Горькому, сел:
— Зачем вы ушли, Алексей Максимович?
— А что мне там делать? — обиженно катал шарик Горький и, посмотрев недружелюбно на Юдифь и Суханову, сказал: — Вот уж и суфражизм подоспел…