Суханова снова рассмеялась, села напротив:
— Что же вас огорчает?
Горький бросил свой шарик:
— Российская дама — только б дома не сидеть — либо в монастырь, либо на баррикаду… Вам-то что в Таврическом?
Юдифь молча ела суп, ощущая впервые в жизни живительное томящее тепло пищи — с голода, с мороза, с бессонницы. После вчерашней котлеты (жалела потом всю ночь, что постеснялись взять вторую), после мучительной ночи без дела, без сна она была очень голодна. Она ела, ощущая на себе удивленный взгляд Горького, будто перед нею находился не сам Максим Горький, а любой из этих несносных присяжных поверенных, трещавших без толку вокруг стола. Горький не выдержал, кашлянул:
— Вы ж из каких будете?
Юдифь подняла лицо, улыбнулась в глубоко запрятанные холодные глаза:
— Из большевиков, Алексей Максимович.
— То-то я смотрю — кушаете красиво, — проворчал Горький.
— А у меня была гувернантка, — сказала Юдифь.
— Само собою, — пожевал под усами Горький, — без гувернанток большевикам никак-с… Вы что же — в эрэсдээрпе изволите состоять? Простите уж старика за неконспиративность… Да уж так у нас повелось — первый вопрос: како веруешь…
Горький, весь день произносивший брюзгливые обрывочные слова, вдруг разговорился. Присяжные поверенною притихли. Иные пошли в прихожую снимать шубы, присаживались слушать великого пророка революции.
— Не в ризах явилась, не в ризах, — бубнил в усы Горький, — смрад, хаос… Лавки грабят… Того гляди, из шубы вытрясут… (Посмотрел на Юдифь, на Суханову.) Барышни — неведомо куда, на неведомо чьих моторах…
Присевшие к столу вытягивали к Горькому головы:
— Алексей Максимович… Грабежи… Насилия… Ужасно, ужасно.
Горький насупился:
— А только что — хвалили… Быстро вы — от прекрасно до ужасно… С утра, помнится, радовались — окружный суд горит… Ну — сгорит… А далее что? Таврический запалите? Солдаты туда снарядов понатаскали — я видел, взорвутся за милую душу…
Суханов вдруг перебил смело, будто и не Горького:
— Будет вам, Алексей Максимович! Не пугайте! Уже существует Совет рабочих и солдатских депутатов! Он уже берет бразды, уже справляется со стихией! Революция развивается блестяще! Обывательская трусость и подлость — это неизбежно! Вы же сами сказали — не в ризах явилась!
— Много я наговорил, — шевельнул усами Горький, — а будет, боюсь, по Мережковскому…
— Будет по Горькому! — резко перебила Юдифь.
— Лести сторонюсь, сударыня, — с удовольствием проворчал Горький.
— Какая ж тут лесть? Челкаш возьмет власть в России, Алексей Максимович! — настаивала Юдифь.
— Упаси Бог, — сказал Горький.
С того конца стола молодой человек гимназического вида вскочил, вскрикнул:
— Буревестник возьмет власть!
— Вот это более похоже, — Горький коснулся пальцами усов, — метафора… Метафора возьмет власть… Для России вполне естественно…
— Так что же, — вскрикнул гимназист, — вы отказываетесь от всего, чем так щедро одарили мыслящую Россию? От всего, что поднимало на беспощадную борьбу с кровавым самодержавием лучших сынов и дочерей народа? От всего, что в-вооружало нас непреодолимой волей в ссылках и тюрьмах??! Но это уже не в в-ваших силах! Все это уже п-принадлежит п-пролетариату, а не в-вам, г-гражданин М-Максим Горький!
Он заикался то ли от волнения, то ли от заикания.
— Вот как, — покачал головою Горький, — уж и высек… Пролетариату… Стало быть, и вы большевик, юноша?
— Да!!! И я г-горжусь этим!
Юдифь взглянула на гимназиста: горел смущением, отвагою, отчаяньем. Вспомнила, как Коршунов принял Буревестника на свой счет. «Сказать бы об этом господину Пешкову!» — смеялась она тогда.
Но вот господин Пешков рядом, однако сказать ему о притязаниях Евграфа Лукича на эту метафору она не считает возможным. Революция отсекла Коршунова.
— Гордыня — не добродетель, — ворчал Горький, — вы, юноша, не горячитесь… С горячности суды жгут… А дела не бывает…
И вдруг:
— Извините, сударыня, не представили меня вам… Революция-с, некогда… Звать-то вас как?
— Юдифь, — с вызовом сказала она.
— Уместно, — усмехнулся Горький, вглядываясь в нее внимательно. — Ждал чего-то подобного… Стало быть, собрались убить Олоферна?
— Да! — развеселилась Юдифь. — В детстве мне подарили для этого саблю…
— Ну вот, господа, — обернулся ко всем сразу Горький, — с чего революции начинаются? С детских сабель…
И — опять разговоры наперебой.