И вдруг — спасение:
— Погоны с него! Погоны!
Ах, умница! Ах, вовремя! Прапорщик, отпущенный вмиг, подскочил к Сухомлинову — откуда взялся в руке ножик, потянулся к генеральской шее. Старик испуганно отвел голову, закрыл глаза, защитился рукою, не выпуская мятый картуз. Прапорщик, отходя от слабости (помяли все-таки), никак не попадал ножом под погон. Матрос в мичманке отнял у него нож, срезал генералу погоны, поднял над головою:
— Вот они! Ну? Па-асторонись!..
Посторонились. Генерал слабо ступил на лестницу, матрос с «Гангута» нес за ним шинель.
Думцы (откуда столько набежало!) окружили и генерала и конвой, шли — приговаривали нетвердо, испуганно:
— Граждане… Соблюдайте революционный порядок… Граждане… Не нужно самосуда… Вы совершили революцию… Граждане…
Солдаты, которые поблагоразумнее, потянулись вслед, сдерживая остывающих, но все еще гудящих преображенцев.
Прошли в Полуциркульный зал и тут спохватились:
— А на шинели? Погоны на шинели!
Матрос с «Гангута» тряхнул шинелью. Красная подкладка вспыхнула, озлила. Кровавый шелк метнулся в души, напряг изнутри.
Генерал отдал картуз матросу, порылся в шароварах, извлек ножичек, разнял небыстро:
— Я — сам…
Удивились, впервые услышав голос и глядя, как генерал собственным ножиком деловито срезает погоны с шинели, утихомирились, как бы не пожалели старика.
— Крест, — сказал кто-то неуверенно, должно быть, желая сокрушить непрошеную жалость, — Георгия с него снять!..
Матрос в мичманке ответил, ухмыляясь:
— Суд снимет! Революционный суд!
Прошел гнев. Отгудел, отбурлил, даже скучно сделалось.
И тут какой-то бритолицый — рыженький, прическа ежиком, в подпирающем белом воротничке:
— Не прикасайтесь к этому человеку! Солдаты! Бывший военный министр Сухомлинов находится под арестом! Он состоит под охраной Временного комитета Государственной думы! (Шагнул на полшажка, впился в лица немигающими глазами.) И если вы, в законной ненависти к нему, позволите себе употребить кару, которой подлежит он по суду (взвился голосом высоко, звонко), и этим поможете ему избегнуть этой кары — вы со стороны нас встретите самое энергичное противодействие, хотя бы оно стоило нам жизни!
Сказал, как высек.
Преображенцы понурились, отступили, да и зла уже, собственно, не было. Как будто вышел воздух из дырявого пузыря. Старый генерал с ниточками от погон — на левом плече осталась пуговица — стоял устало, старик стариком, да и только.
Рыженький резко повернулся, показал конвою, куда вести.
Преображенцы снова затоптались.
— Кто же это такой?.. Вострый…
— Да кто его знает… Из думских…
— Это — Керенский…
— Лихо сказал…
— Пущай судят… Наше дело — маленькое…
И снова разбрелись по Таврическому. Кто доедать ужин, кто — локоть под голову. Как будто взбудоражились зазря по ложной тревоге, а теплушек все не подают…
Совет рабочих депутатов, ставший вчера вдруг Советом рабочих и солдатских депутатов, разместился в апартаментах думской бюджетной комиссии. Разместился прочно, будто никогда никакой комиссии здесь и не было.
За эти полтора дня левое крыло Таврического дворца заняли люди, которые пришли сюда прямо с улицы, люди, не знавшие даже расположения комнат. Но они шли именно сюда, не сбиваясь с дороги в толчее бессмысленного табора, захлестнувшего дворец.
Там, в противоположной правой стороне, была Дума, думский комитет, там была российская репрезентация, как сказал бы Коршунов. Там было еще сравнительно чинно, еще пахло кельнской водою и дымом хорошего табака. Там официанты еще разносили на серебряных подносах чай с лимоном и депутаты российского парламента, присаживаясь к столу, еще засовывали за воротник крахмальные салфетки.
На Шпалерной толпились войска, присягая Государственной думе, кричали «ура!», размахивали красными флагами в честь российского парламента.
Ненавистные царские министры звонили в Думу, упрашивая, умоляя, требуя арестовать себя, прислать конвоиров, спасти от самосуда.
Но даже сейчас, когда остатки царской власти сидели с генералом Хабаловым в Адмиралтействе, таясь, как мыши в норке, даже сейчас, когда самые надежные полки самодержавия истово присягали Родзянке, даже сейчас, когда бедовый царский кузен, подобно герцогу Орлеанскому времен Марсельезы, привел к присяге — шутка ли! — гвардейский экипаж, даже сейчас, когда ответственное министерство, которого двенадцать лет добивалась Дума, стало простой реальностью; даже сейчас — власть не принадлежала Думе.