Власть собиралась в левом крыле, в случайно занятых комнатах бюджетной комиссии, власть крепла, стекалась, сбивалась случайными, мало знакомыми друг другу людьми, которые являлись сами, которых никто не выбирал. Они являлись потому, что либо сидели в тюрьмах, либо мечтали о светлом будущем России, либо читали Чернышевского, либо печатали листовки, либо подбивали на стачки, либо яростно ругались на тайных собраниях, доказывая друг другу, в чем истинный смысл жизни.
В Совете рабочих депутатов не было депутатов в том смысле, в котором являлись депутатами господа члены Государственной думы — избранные, законные, известные, по крайней мере, своим выборщикам. Совет этот явился в Таврический из пятого года, из нетей, в лице полупомешанного Хрусталева-Носаря, который двенадцать лет назад был председателем того, канувшею в Лету совета.
Эти двенадцать лет думцы боролись за торжество законной представительной ответственной власти.
Так почему же с первой минуты власть оказалась не у Думы, которая добивалась ее столько лет и, казалось бы, добилась? Почему же желанное, ответственное министерство никак не может возникнуть?
Утром в Белом зале зияла пустая рама, в которой еще вчера находился величественный портрет государя императора, творение верноподданной кисти великого Репина. Холст вырвали, вспоров ножом, которым резали колбасу. Солдаты подбадривали рвущих не на смелость, нет, — на ловкость. Что произошло в их головах за эти часы? Кто из них еще вчера мог вообразить, что изорвет изображение обожаемого монарха, буднично, как на портянки?
Солдат, который выдрал холст, распорол его поперек, разрыв прошелся аккурат меж усов и погона:
— На портянки не годится — крашено…
— Крашениной хорошо стол покрывать…
— Чего ровнять? Там полотно, а тут (посмотрел на изнанку) мешок и мешок…
Думцы в черных визитках, как напуганные грачи, отскакивали, стараясь не видеть. И вдруг думец с седоватой бородкой, с глазами, налитыми красным гневом:
— Что вы наделали! Русские вы или жиды?!
Солдаты посмотрели виновато, один, посмелее, сказал:
— Зачем — жиды? Православные мы, ваше степенство.
— Я член Государственной думы Марков! — закричал думец. — Я тебе приказываю, образина! Верни на место!
Солдат не обиделся на образину, повернулся, посмотрел на широкую резного золота пустую раму, на паутину за ней, сказал:
— Энтот порван, господин хороший… Новый нужен…
Нет, власть не принадлежала Думе — избраннице народной. Власть не принадлежала ни законам, ни уложениям, ни процедурам, ни регламентам. Власть принадлежала чувствам. Да, именно чувствам, ощущениям. Может быть — прикажи Дума снять портрет царя, те же солдаты закряхтели бы — это надо стремянку волочь, сымать с костыля. Ладно, пущай висит, не до него теперь. Но взбодренные сиюминутным интересом, ножом, оказавшимся в руке, податливостью холста, золотом рамы, утренним бездельем без побудки, без поверки, они сделали дело, о котором тут же забыли. Но дело это уже гремело подвигом в речах левого крыла Таврического.
— Товарищи! Только что революционные солдаты, горя справедливой ненавистью к поверженному самодержавию, сорвали гнусное изображение Николая Кровавого! Слава революционным солдатам!
Нет, не выборной власти принадлежала власть. Респектабельные, образованные, тонкие интеллигентные люди оказались совершенно беспомощными перед необъятною толпою, которую называли народом. Эта толпа грабила лавки и избивала грабителей, воровала хлеб и щепетильно делила его, чтобы каждому справедливо. Эта толпа вмиг напивалась до бесчувствия и вмиг трезвела. В этой толпе все были свои: злодеи и праведники, герои и трусы, глупцы и провокаторы, бесхитростные мечтатели и властолюбивые демагоги, самоотверженные простаки и коварные политиканы. Они были едины, они были продолжением друг друга. У них был один закон — самосуд, и был один довод — справедливость.
У них были винтовки, типографии, трамваи, заводы.
Связанные круговой порукой энтузиазма, самозванства, веры в то, что они, собственно, и есть народ, — люди Совета рабочих и солдатских депутатов образовали ожесточенный оплот, отчаянное объединение незаконности перед беспомощным законом. Они принесли сюда свой закон — закон улицы, закон сильного, закон недоверяющего, закон плутующего. Они сделали своим председателем Чхеидзе не потому, что он был депутатом Думы, а потому, что, будучи депутатом, он был в Думе своим, как бы подосланным, как бы подложенным до времени, как петарда. Они верили в это потому, что хотели верить. Они хотели верить, что петардами в Думе были и другие депутаты — и Керенский, и Некрасов, и Скобелев, и Энгельгардт, и взяли их к себе.