Здесь не выбирали, здесь выкликали — открыто, зычно, сшибаясь в ревности, но каменно принимая волю большинства.
На зеленом столе умершего неделю назад председателя бюджетной комиссии Алексеенки нетерпеливо топтался присяжный поверенный Николай Дмитриевич Соколов. Он был тоже своим, потому что вытаскивал из царских тюрем революционеров. Он ждал, пока стихнет шум.
— Товарищи! Только что Милюков уговаривал нас соглашаться на конституционную монархию! (Опять — гул.) Он со свойственной буржуазным политиканам снисходительностью к народу сказал, что царевич — больной мальчик, а великий князь глуп, как марионетка! Нам нечего бояться!
— А кто будет дергать эту марионетку?
— Этот вопросами и задали Милюкову, товарищи!
— Долой кадетов! Надоели!
— Товарищи! — поднял недлинную руку Соколов. — Они готовят отречение царя за спиною революции! Им присягают сытые запасные батальоны! И если они споются с царем, у которого еще неизвестно какие силы — движение окажется перед катастрофой!
— Николай Дмитриевич, вы преувеличиваете! Батальоны — наши, им просто некому присягать, и они присягают Родзянке! Что он им может сказать, кроме как за матушку-Русь?
— Парижская коммуна погибла от беспечности! — крикнул Соколов. — Я призываю Совет взорвать бастилию царизма изнутри! Мы должны взять в руки инициативу и изготовить первый приказ по гарнизону, в котором четко определить классовую структуру армии! Это не только мое мнение! Его поручили мне объявить товарищи Суханов и Стеклов, которых сейчас пытается задушить своей логикой упрямый Милюков!
Рассмеялись:
— Стеклова не обхватишь, а Суханов выскользнет!
— Предлагается поручить трем упомянутым товарищам приготовить проект!
Два солдата снова, как вчера, притащили из кухмистерской жестяное корыто, полное котлет, поставили у ног Соколова. И снова, как и вчера, никто не спросил, где реквизировали.
Котлеты брали руками, расхватывали, как на пикнике. Соколов присел, треснув коленкой над дымящимся корытом.
— Для революции нужна страна, где много народа! — крикнул кто-то, давясь пищей. — Эта страна у нас есть!
Соколов выпрямился, показал котлету:
— Нужно брать крепость изнутри! Нужно восстановить солдат против офицеров!
И отвалил белыми зубами полкотлеты.
— Каких офицеров? Николай Дмитриевич… Кадровое офицерство разбегается…
— Поделом! Основа революционной армии — прапорщик!
— Разночинец!
— Оставьте вашего Чернышевского!
— Товарищи! — крикнул Залуцкий. — Трудящиеся за нас, а не за Думу! Думу атакуют со всех сторон! Наборщики отказались набирать думскую прокламацию против самосудов!
— В какой типографии?
— Неважно!
— Нет! Важно! Вы набирали листовку Александровича, призывающую к самосудам!
— Но мы же еще не лишились рассудка! — дожевывал Соколов. — Мы потребовали, чтобы Молотов уничтожил опоку!
— Я уничтожил, — тихо сказал Молотов, аккуратно откусив от котлеты.
Юдифь посмотрела на его гипсовое лицо и поняла: врет.
— За дело! — крикнул Соколов, вытирая руки и бороду клетчатым носовым платком.
И — слез со стола.
Не прошло и суток, как все изменилось перед маленькими глазами Родзянки. Не было уже офицеров с шашками наголо, не было четких рот и батальонов, не было стройного дружного русского ура — великого подтверждения покорности и порядка.
Перед нечаянным первым человеком государства бушевала серая безбрежная толпа шинелей и папах, над которыми торчали редкие штыки. Штыки вздымались нечетко, где попало. Винтовки, должно быть, были у всех, но не у всех на плече. Передние опирались на дула, как на посохи, будто, отшагав дорогу неведомо куда и неведомо откуда, пристали отдохнуть, поглядеть, что к чему.
И еще находились среди этой толпы явно ряженые. Они были в шинелях, иные с винтовками, но видать было сразу, что шинели надеты с чужого плеча, наспех, неподобранно, не по росту. И даже расстегнуты эти шинели были не по-солдатски, в нарочитое бунтовское нарушение устава, а по-посадски, как армяки.
Нет, уже не кричали ура на всякое слово Председателя Государственной думы. Шумели в ответ нестройно, недружно.