И в разрыве речи стоявший поближе к крыльцу ряженый спросил Родзянку звонко, не солдатским, гимназическим голосом:
— Гражданин Председатель! Ответьте революционному народу прямо: какой общественный строй будет в России — республика или конституционная монархия?
Заволновались, придвинулись ближе, иные штыки сползали с плеча, приклады клацнули о заледеневшие голыши. Родзянко сделал полшага вперед.
— Граждане свободной России! Прежде всего, этот строй должен быть законным! Его установит Учредительное собрание, которое выберете вы сами. Это собрание, собрание ваших посланцев, выразит вашу волю и решит, какой быть России!..
Толпа дышала молча, должно быть, осознавала сказанное, но осознавала тяжело. Какой же все-таки быть России, Председатель не сказал, и недосказанное негромким гулом, неясным неудовольствием поплыло по толпе.
И вдруг сквозь гудение это, по-мальчишески злорадно, как схваченному за руку плуту, было выкрикнуто:
— Виляет!
Крик этот, ликующий, горячащий, будто прояснил неясное, и толпа загудела:
— Виляет!
— Товарищи! Вот она власть помещиков и капиталистов!
— К стенке его за такие слова!
— Долой прислужников бывшего царя! Они хотят задушить революцию в крови народа!
Родзянко стоял над толпою, держа на немалом животе полы енотовой шубы. Пар приблизившегося дыхания сотен ртов витал над ним влажной опасностью, беспощадным предвестием самосуда. Из толпы выскочил по пояс — на что встал, непонятно — молодой матрос, кудрявый, в распахнутом бушлате, и, бросив в Родзянку кулаком с зажатой бескозыркой, крикнул отчаянно, как от боли:
— Вот так они с нами были, есть и будут!
Вдруг Родзянко силой сбросил с себя шубу — отлетела назад, как рыжие крылья, упала — бесстрашно шагнул вперед так, что ткнулся в кого-то, и взревел небывало, устрашающе, раскинув руки:
— Стреляйте!
Он стоял, будто загораживая руками вход в приоткрытую дверь Таврического дворца.
— Стреляйте! — повторил Родзянко. — Начинайте с беззакония!
Голос его ударил по ушам, по лицам, толпа отшатнулась. Родзянко опустил руки, посмотрел на всех сразу, качая головою без укоризны, с сокрушением, махнул рукою, повернулся и, ступая по своей шубе, ушел.
— Товарищи! — прорвал тишину острый мальчишеский голос. — Они не желают разговаривать с нами!
— Чего с тобой разговаривать? — пробасил кто-то.
Щербатый солдат в папахе, улыбаясь до ушей, спросил:
— Чего не стрелял, господин студент?
Рассмеялись.
Шубу Михаилу Владимировичу принесли в кабинет.
Родзянко сидел нахохлившись.
Сейчас в залах и с крыльца говорят советчики, что говорят, Бог весть. А он, Родзянко, про Учредительное собрание сказал не вопреки Милюкову, которого хотел уважить, и не в пользу этого адского Совета, развалившего армию, а от того, что нужен ведь закон, и если потребно, чтобы закон сей приняло всенародное собрание — пусть: лишь бы был крепок. Будет ли?
В комнату бюджетной комиссии, где обосновался Совет рабочих и солдатских депутатов, вбежал Керенский, разгоряченный, глаза побелевшие, воротничок помят. Вскочил на стол с разбега:
— Товарищи! Я должен сделать сообщение чрезвычайной важности. Товарищи, доверяете ли вы мне?
Он стоял дергаясь, как нашпигованный иголками изнутри, как будто собирался прыгнуть немедленно, да не со стола на пол, а куда-то в даль, ведомую ему одному, на опасность, на что угодно.
— Верим! — закричали. — Доверяем! К делу, товарищ!
Керенский проглотил дыхание, крутанул рыжей головою, как задохнулся. Заговорил быстро:
— В настоящий момент образовалось Временное правительство, в котором я занял пост министра юстиции…
Знали, что занял, хотели было спросить — кто уполномочил, но вдруг все дружно захлопали:
— Браво, товарищ! Санкционируем!
Керенский сглотнул снова и уже спокойно сказал:
— Товарищи, я должен был дать ответ в течение пяти минут и потому не имел возможности получить ваш мандат до решения моего о вступлении в состав Временного правительства.
Чхеидзе вскочил:
— Товарищи! Нам известны благородство и принципиальность товарища Керенского. Никогда бы он не нарушил святую процедуру представительства. Но революция не ждет, и он поступил как революционер! Заслуги перед революцией дали ему это право!
Тяжелый Шляпников, еще более огромный рядом с тщедушным Чхеидзе, сказал негромко:
— О чем спор? Поступил неправильно, но — своевременно… Революция допускает и такой поступок…