Юлия присела на табурет. Павел Кордин взял мельницу, выдвинул, как из шкатулки, ящичек. Она почувствовала запах свеженамолотого хорошего кофе.
— Вы собирались пить свою мокку с этим исправником?
Павел Кордин осторожно выбирал из ящичка серебряной ложкой темный крупный порошок, перенося в медный ковшик.
— Как же это согласовать с вашими революционными убеждениями?
Павел Кордин налил в ковшик воды из графина:
— Я не знаю, что вам известно о моих убеждениях, но весьма польщен, что они вас занимают… Юлия Семеновна, не нужно вам, право, на эти похороны…
— Но я хочу видеть это!
Павел Кордин помешивал в медном ковшике:
— Если уж вы так настаиваете — окажите мне честь, прихватите и меня…
Он чиркнул спичку, зажег спиртовку, поставил на невидимое пламя ковшик.
На струганых досках стола развернут был замысловатый чертеж, прижатый с краев книгами, чтоб не свернулся. Книги были тяжелые, кожаные, с золотым тиснением. И странно рядом с ними выглядели раскрытые брошюрки, напечатанные на скверной бумаге. «Это, наверно, и есть нелегальщина», — подумала Юлия и потянулась глазом (что было неприлично) разобрать хоть строчку. «Эмульсия, употребляемая на этих станах, содержит…» Нет, это слишком скучно для нелегальщины. Да и не стал бы он при исправнике. Она удивилась, что уже несколько раз называла про себя сына управляющего «он».
А он колдовал над спиртовкой, помешивая в медном ковшике. Она не думала, что готовить кофе так сложно.
— Вы — алхимик? — примирительно спросила Юлия.
Павел Кордин приложил палец к губам:
— Это моя тайна. Как вы догадались?
Неожиданно она улыбнулась (уголки губ поплыли кверху, приподнимая твердые щеки):
— Почему я все время сержусь на вас?
— Я думал, из-за Ухвата, — сказал Павел Кордин, — я опередил его в науках, вам трудно признать это…
Всадники (шесть, Юлия посчитала) небыстрой рысью пылили по степи. Они были маленькие и неопасные.
Павел Кордин поднял со спиртовки медный ковшик. Над ковшиком вздымалась бежевая кофейная пена.
— Я их ненавижу, — сказала Юлия.
— Разумеется… Но самосуд — это тоже нехорошо…
Из ящика, в котором, как была уверена Юлия, сын управляющего хранил запрещенную литературу, Павел Кордин взял тяжелые глиняные чашки, поставил на стол, стал внимательно разливать кофе.
— А где вы храните подпольные издания?
Он даже не повернулся к ней:
— В сейфе Дворянского банка.
— Павел Михайлович, почему вы так со мной разговариваете?
Он поставил перед нею чашку:
— Юлия Семеновна, у меня есть брошюра, которую вам будет трудно читать.
— Почему — трудно?
— Потому, что автор полемизирует с писателями, которых вы, я полагаю, не читали.
— Дайте мне эту брошюру!
— Как хотите. Но, пожалуйста, никого не расспрашивайте, кроме меня, если что-нибудь не усвоите.
— Я спрошу вашего приятеля!
— Ухват под надзором консистории, сударыня. Вы поставите его в неловкое положение…
Ей тогда исполнилось пятнадцать лет. Ему — двадцать один.
Десятый год
Отец пожелал, чтобы Павел отправился в Париж посмотреть работу прессов на заводах Рено.
Но и в Париже Павел Кордин застрял в Латинском квартале все в той же политике. Он приехал ранней весною и попал на чествования семидесятилетнего Бебеля. В какой-то небольшой библиотеке возле Люксембургского сада висел плакат на русском языке: «Мир хижинам — война дворцам».
— Русские чествуют немца на французской земле, — возвышенно сказал Павлу Кордину симпатичный юноша, с которым он познакомился в кафе.
Эмигрантов можно было отличить безошибочно — мужчины носили котелки и непременные тросточки, дамы одевались в длинные до пят платья с буфами.
В кафе, в бистро, на бульварах говорили по-русски. В ресторанчике на улице Глясьер по-русски говорили даже официанты. Это была Россия, бежавшая из России. В маленьком садике Монсури Павел Кордин встретил Бушина. Бушин обрадовался:
— И ты здесь?
— Слушай, — опешил Павел Кордин, — как ты смеешь…
Бушин перебил, взмахнув тросточкой:
— Так нужно было, Поп. Приходится жертвовать своими. Но все ведь обошлось — ты здесь…
— Ты — провокатор…
— Берегись, — спокойно сказал Бушин и ушел.
Симпатичный юноша был эсдек. Ему было тридцать три года.
Павел Кордин не поверил:
— Тебе на вид лет двадцать…
— Я сохранился в сибирском морозе… Кроме того, у меня — чахотка. Она — молодит… Я скоро умру, Павел…