Керенский шагнул к краю стола, прижал руку к манишке, стараясь не смотреть на Шляпникова. Открыл было рот, но в комнату ввалились человек десять матросов и солдат. Ввалились, не понимая куда, остановились, увидев оратора на столе. Керенский немедленно выбросил руку вперед:
— В своей деятельности я должен опираться на волю народа. Я должен иметь в нем могучую поддержку. Могу ли я верить вам, как самому себе?
— Верим, товарищ! — закричали все, и вбежавшие тоже. — Верим.
Один матрос сорвал с головы бескозырку и кинул ее к потолку:
— Уррра!
Все встали, захлопали, Шляпников тоже встал. Хлопал, улыбался, как взрослый среди детей.
Керенский снова приложил руку к груди:
— В тот момент, когда вы усомнитесь во мне, убейте меня!
Он качнулся, чтобы спрыгнуть, но его подхватили на руки, и он дергался на поднятых руках, как перевернутый мотылек. Кричали ура, аплодировали, наконец, опустили Керенского на ноги, и он быстро выбежал из комнаты, продираясь сквозь тесноту.
— Как вы насчет комедий? — не двигая губами, спросил Шляпников у Чхеидзе.
— Это — восторг! — возразил, даже подпрыгнув, маленький Чхеидзе. — Восторг! Спутник революций!..
И прослезился то ли от восторга, то ли от того, что убит у него сын на фронте и ни о чем, кроме этой скорби, он сейчас не думает.
Министр юстиции только что созданного правительства князя Львова, товарищ Керенский первым делом дал телеграмму иркутскому и енисейскому губернаторам о немедленном и полном освобождении членов Государственной думы — Петровского, Муранова, Бадаева, Шагова, Самойлова. Министр возложил на губернаторов обязанность, под личной их ответственностью, обеспечить почетное возвращение указанных лиц в Петроград. Вспомнили: спасли большевистских думцев от военного трибунала в начале войны присяжные поверенные Керенский и Соколов.
В Совете все-таки шумели: должен ли был Керенский — член Совета рабочих и солдатских депутатов — войти в правительство? Чувствовали, что дело формальное, но все же по новым революционным временам надо относиться к власти с пристрастием.
Под диктовку Николая Дмитриевича Соколова, задыхаясь от небывалости, Юдифь печатала приказ номер один Совета рабочих и солдатских депутатов — всем солдатам гвардии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда — для сведенья.
Приказ был длинный, занял почти три страницы, но каждое слово его жгло сердце.
Немедленно выбрать комитеты выборных от нижних чинов во всех ротах, батареях, эскадронах, отдельных
службах и прислать представителей в Таврический второго марта к десяти часам! Войска подчиняются Совету, а не Думе! Оружие ни в коем случае не выдается офицерам. Вставание во фрунт вне службы отменяется. Отменяется титулование, обращение к солдатам на «ты».
Какое уж тут на «ты», если солдатский комитет решает сам свою судьбу!
Юдифь ликовала: наконец-то восторжествует справедливость в армии! Вспоминала читанные в книжках, но ни разу почему-то не встретившиеся в яви гнусные объявления: «Нижним чинам и собакам — не входить».
— Николай Дмитриевич! — ликовала Юдифь. — Я хочу испытать этот приказ на солдатах! Я хочу видеть их глаза!
— Читайте! — рассмеялся Соколов. — Пусть знают, не дожидаясь листовки!
— Россия у нас одна! — гремел голос Родзянки, должно быть, споря с кем-то, над шинельною толпою, набившейся в Полуциркульный зал.
Впрочем, Юдифь увидела, с кем он спорит. Перед солдатами стояли несколько цивильных с красными повязками на рукавах. Среди них она узнала лобастое белое лицо в пенсне, товарища Молотова, которого привел позавчера Шляпников. О чем там они спорили, она не слышала из двери. Солдаты гудели, мешали слушать, но, подчинись голосу Родзянки, поутихли.
— Россия у нас одна! Надо ее спасать! — громыхнул Родзянко.
И тогда оттуда, где был Молотов, кто-то вскрикнул высоким, задиристым, неогустевшим голосом:
— Товарищи! Вот председатель Государственной думы все требует от вас, чтобы вы спасали русскую землю…
В зале стало еще тише.
— Так ведь это, товарищи, понятно! У господина Родзянко есть что спасать… У него в Екатеринославской губернии немалый кусочек этой русской земли! Да какой земли!
Солдаты загудели — но не зло, а как будто на веселье.
И вдруг Молотов, слегка заикаясь, скучным голосом добавил:
— А может быть, и еще в какой-нибудь? Например и Новгородской… Там, говорят, едешь лесом, как ни спросишь: чей лес? Отвечают — родзянковский…