Шустрец на столе прицокивал черпаком по жбану, веселил народ. А вахмистр читал и читал и с прочитанными словами выходила из души надежда и сменяла надежду тоска.
— «Да поможет Господь Бог России.
НИКОЛАЙ,
2 марта 1917 года, 15 часов в гор. Пскове,
Скрепил Министр Императорского Двора
ФРЕДЕРИКС»
Вахмистр попытался вздохом задавить тоску — не задавил. Снова осмотрел лист — большие буквы — Бесплатно… Известия… Буквы помельче — Великий князь Михаил Александрович отрекся от своих прав на престол… Поискал несуразно маленькую при всем этом царскую подпись, слова над нею — да поможет Господь Бог России…
И — перекрестился.
Николай Иудович Иванов, генерал-адъютант, член Государственного совета, имея диктаторские полномочия от императора, отбыл в Петроград из Ставки с Георгиевским батальоном для подавления бунта, однако в Питер так и не попал.
Первым делом Николай Иудович связался по юзу с начальником Петроградского военного округа генерал-лейтенантом Хабаловым и задал ему десять вопросов о положении дел. Вопросы были такие, что даже простодушный Хабалов раздражился. Кто в вашем распоряжении? Начальник штаба округа в моем распоряжении вот сидит! Охраняются ли вокзалы? Охраняются, только не мною! Функционируют ли министры? В Петропавловской министры! Верные войска? Шайки солдат бродят по городу, грабят прохожих и обезоруживают офицеров! Продовольствие? Нет у меня продовольствия! Было на двадцать пятое число пять миллионов шестьсот тысяч пудов муки, да куда-то задевались!
Вопросы эти, не облегчившие ни задачу диктатора, ни душу начальника военного округа, сделали все же дело: в Петрограде пошел слух — с минуты на минуту войдет с кавалерами Иванов, карать Питер. Говорили, будто генерал Рузский придал диктатору из своих резервов целых три полка, но — не верилось, чтобы умный главнокомандующий Северного фронта пошел на такой риск; даже его солдаты были ненадежны.
Иванов отбыл из Могилева ночью. Находились в его распоряжении Георгиевский батальон и рота собственного его величества полка. И все.
Ощупью двигался эшелон диктатора. Тыкался то в Вишеру, то в Вырицу, лишали его паровозов, загоняли и тупики. Железная дорога была парализована телеграммой коллежского асессора Бубликова — будто наконец-то наступил железный порядок на железных дорогах России. И никому уже не было дела до диктатора. Думские взяли власть. Невесть откуда взявшийся коллежский асессор Бубликов ведал дороги придирчиво, четко, не то что министр Кригер-Войновский.
Диктатор телеграфировал было господину Гучкову, чтобы встретиться, но получил ответ поспешный, неуважительный.
Днем пятого марта Николай Иудович, так и не добравшись до Питера, вернулся в Ставку, выстроил на перроне батальон, сказал речь, наставляя служить верно и честно новому правительству князя Львова, благодарил за службу и, прощаясь, обнял и поцеловал в каждой роте одного солдата. За всю роту…
Юдифь не выходила из Таврического уже седьмой день. Дремала она, прикрываясь синей жандармской шинелью с оборванными погонами на кожаном диване в министерском павильоне. Шубка ее исчезла, искать было некогда.
В это утро Юдифь проснулась от того, что стало душно и тесно. Рядом с нею, уместив одну ногу на диване и свесив другую, тяжело сопел матрос, прикрыв лицо бескозыркой. От него несло щами и нестираным бельем.
— Товарищ! — толкнула матроса Юдифь.
— А! — вздрогнул матрос и мгновенно вскочил. Бескозырка упала. Юдифь увидела остатки бессмысленного на на тяжелом небритом лице. Матрос слабо улыбнулся.
— Не разобрал в темноте… Извините, барышня…
Юдифь проворно соскочила с дивана, потянув синюю in и цель, матрос немедленно свалился на ее место, зябко подбирая здоровенные ноги под короткий бушлат.
Ах, как ликовала взбодренная нечаянной волею русская душа, угнетенная, задавленная страхом. Ах, как дружно, отовсюду — откуда и ждать не приходилось — хлынула честная совесть! И потекла ручьями, реками, потоками — на митинги, на улицы, в колонные залы, в кирпичные солдатские казармы, в закопченные заводские дворы, в адвокатские конторы, в гимназические классы, в тихие квартиры профессоров. Забурлила, закрутилась водоворотами, поражая мощным напором, как будто не было ни капли, и вдруг — на тебе — океан!