— Пуд есть, значит можно…
Посмеялись шутке.
— Как же он их, Гришка-то? — все же любопытствовал рябой Лаптев.
— А так, как ты свою бабу!
— Дык, то — баба, то — царская дочь, — резонно размышлял рябой Лаптев, — на сеновал ее не потащишь, а сюды — кто пустит?.. Камардины кругом… Как ей, к примеру, юбки задирать? Запутаешься…
— Дурак ты, прости Господи, — укоризненно покачал головою Уваров, — она его голая ждала, готовая… В каждой комнате лежить голая княгиня и ждеть…
Рябой Лаптев покраснел:
— Скажешь… Голая… Моя догола сроду не раздевалась… Лягеть, голову на бочок, глаза закроеть, еще ладошку приложить к лицу… Я уж сам подол задирал… Стыдилась…
На рябого Лаптева посмотрели с уважением. Гудзь тихо спросил:
— Ты ее честную брал?
Рябой Лаптев опустил голову:
— А как жа… Честь по чести… Все по закону…
Вздохнули. Покурили, ни слова не говоря. Горпиненко усмехнулся.
— Чего скалишься? — спросил Гудзь. — Человек воспоминает…
— Как подол задирал! — обидно хохотнул Горпиненко.
— А она у него — стыдливая! — хлопнул ладонью по столу Гудзь, как бы оправдывая товарища.
— Я ж и кажу — сравнил! То его баба, а то царица! Царица, знаешь, яка?
— Ну яка?
— А така! Не стыдливая! Бесстыжая! Потому что — гордая!
— Как же — гордая, а мужик ее мял…
— Оттого и мял, что приказывала! Царица, одним словом!
— А те княгини — тоже приказывали?
— Бабы они и есть бабы, — мотнул головою урядник Уваров, — стыда в них нет!
И тут Гудзь спросил — чего давно хотел спросить:
— Братцы, а за что ему такая свобода была? Гришке…
— Свобода, — пояснил Уваров, — оттого была, что он первый на нее пошел. Не побоялся. Как Стенька Разин! И он бы их всех, княгинь, в воду покидал, да время не вышло! И его убили немцы. Досадно им стало, что он и мною немку топчет, когда пожелает. Досадно! Вот они прислали шпионов, и те его заманили и кончили! И государь император плакали на его могиле.
Голова шла кругом у рябого Лаптева — с чего бы что плакать, если, к примеру, к твоей бабе кто лезет, а ею обухом по башке? Тут радоваться надо! Но спросить не посмел, чтоб на смех не подняли.
— И могила его тут находится, — продолжал урядник Уваров. — в Царском Селе.
Могила действительно находилась тут, и все посмотрели на урядника с уважением.
— Да-а, — протянул Гудзь, — погулял человек.
— А мне, — сказал рябой Лаптев, — царица ни к чему.
— Ну как, — возразил Гудзь, — интересно все-таки… Мало ли… Царица!.. Чудно… Я и — царица!
Ехидный Горпиненко снова хохотнул:
— Цэ ты?
— А хоть бы и я, если свобода вышла! — ударил снова по столу Гудзь.
— А ты царьску дочку визьмы, — подстрекнул Горпиненко, — вона не замужняя!
— Баста! — приказал Уваров. — Глупостев говорить не могите!
Апрель начался Святою Пасхою.
В Александро-Невской лавре архиерейское служение служил архиепископ Ярославский Тихон — муж суровый, насупленный, яростный в противостоянии своем светским властям и исчадию их — святейшему синоду. Архиепископ служил ликуя, святясь, говорили, будто временами за седою главою его возникал венчик. В Исаакиевском соборе преосвященный Геннадий радовался Святому Воскрешению бурно, как будто ждал его всю свою долгую жизнь и — дождался на старости. В Казанском соборе зычно молился митрополит Вениамин, и толпа, запрудившая крылья колоннады, не чувствуя ледяного ветра, ловила ухом, угадывала знакомые слова, ждала крестного хода.
Пар плыл над головами по Невскому — пар возгласов — Христос Воскресе — воистину воскрес…
Однако на Выборгской, на Коломенской, на Галерной храмы пустовали, пустовали нехорошо, настороженно, отчужденно, будто вся радость Святой Пасхи сосредоточилась на Невском, в прилегающих церквах, будто не для всех воскрес Христос.
Пьяные мастеровые, разговевшиеся с утра, лезли в трактиры греться, допивать, кто не допил.
Перед Пасхою Временное правительство встречало на Финляндском вокзале товарища Плеханова. Георгий Валентинович принят был бурно. Пасхальное ликование возбуждало толпу празднично, горделиво. Плеханова приняли на руки тут же, у вагона и понесли в царский павильон, не дав ступить ногою на родную землю после столь долгого изгнания. Шустрый Керенский кинулся к бултыхающемуся на высоко поднятых руках, запутавшемуся в широком палетоте мудрецу и провидцу:
— Наконец-то!
Плеханова спустили с рук, подали почтительно шляпу (слетела еще на перроне, но была бережно подобрана и доставлена по назначению). Георгий Валентинович, смущенно поглощая радость свою сдержанностью, мял шляпу, как бы выбирая, кому первому пожать руку. И вдруг пробормотал, озираясь: