— А где… жена?
Но Розалия Марковна была уже здесь, рядом, светясь счастливыми слезами.
Коновалов распахнул объятия первый:
— Дорогой Георгий Валентинович! Одно остается сказать: Христос Воскресе!
Шутка сия воспринята была должным образом — она как бы утоляла радость встречи — на строгих глазах Плеханова появилась влага благодарности.
В Таврический Георгия Валентиновича везли в длинном автомобиле, открытом, несмотря на мороз. Толпа ликовала, кричала «ура!» и «да здравствует революция!».
За всю свою жизнь великий социалист впервые очутился пред необъятным морем голов, возглашающих ему здравицу.
В колонном зале, однако, складная красивая его речь смутила. Плеханов требовал войны до победного конца — такую бы речь сказать с полгода назад — как раз была бы впору. Сейчас же она звучала, как явно припоздавшая, не ко времени, ибо вопрос о войне был сейчас уже самым что ни на есть средоточием раздора.
Но святая неделя на том не кончилась. Вслед за Плехановым явился известный Ленин, тоже был встречен бурно, однако народом, а из правительства лишь левыми Депутатами Думы — Чхеидзе, Скобелевым… Он был удивлен толпе, кричавшей ему «ура!».
Ленин в павильоне не остался. Добрался с помощью дюжих провожатых, радостно встретивших его, до броневичка на привокзальной площади. Осмотревшись, кинул кулак с твердой шляпою в сторону царского павильона, туда же, куда вытянулся из башенки броневичка пулемет, — и потребовал перехода буржуазной революции в социалистическую.
Народ возликовал.
Временное правительство князя Львова, сменившее царских старцев, уговаривало, звало к тихости, к порядку. И звало словами прежними, старорежимными, чужими. Только Керенский — трудовик — восклицал по-революционному. Да совладает ли с Коноваловыми, Гучковыми, у которых одна забота — порядок, чтоб не потерять имения… Нет, одной революции мало! Нужна еще одна, окончательная, как пить дать!
И двинулся народ — истинная масса, и поплыл по массе броневичок — корабликом по океану — да здравствует новая революция, социалистическая!
От Финляндского до Матильдиного особняка рукой подать. А плыли долго, не торопясь.
И — как подтверждение сказанному на вокзале — с небольшого балкончика прямо на головы, на парное дыхание брошено было звонким небывалым кличем:
— Вне социализма нет спасения человечеству от гибели миллионов трудящихся!
В Таврический Ленина везли свои же — в открытом, реквизированном у великого князя Павла Александровича автомобиле. На подножках, с двух сторон, мастеровые в кожанках, с деревянными футлярами на боках. Ленину дали ступить на землю и охраняли его не объятиями — оружием.
Однако в Таврическом дворце, с той же кафедры, что и Плеханов, Ленин сказал речью иную — потребовал мира, то есть отдаться на милость неприятеля. Даже в питерских страстях речь звенела нелепо, Ленина прерывали— не с немецким ли требованием явился?
Кадеты радовались: меж Плехановым и Ульяновым выбирать не приходилось. Плеханов не осмотрелся со своим припоздавшим призывом, от которого не только кадеты, но и октябристы отошли. Ленин же потребовал такого, чего и толпа даже в толк не брала. И даже свои, его же прозелиты, большевики, хоть и не прерывали явно, однако переглядывались: что говорит?
Кадеты предвкушали равновесие: справиться можно, если такая амплитуда колебания в стане самых опасных— левых то есть…
А на улицах Петрограда праздничные и праздные толпы:
— Христос Воскресе!
— Воистину воскрес!
Однако Плеханов вовсе и не требовал генеральской войны до победного конца.
Он терпеливо, как старый учитель разгулявшемуся школяру-переростку, втолковывал: пойми-де, нельзя, допускать победы Германии, нельзя! Германский абсолютизм ничем не лучше российского. Вообрази, что будет, если этот абсолютизм колонизирует Россию, подумай! Немецкие управляющие на русских заводах, русские мужики в батраках у новых колонистов! Подумай! Если нет у тебя национального достоинства, Бог с тобою, шкурой своей подумай!
Так или почти так втолковывал старый Плеханов с кафедры Таврического.
Но слова его воспринимались иначе. Осатанелый от свободы Питер слышал не то, что говорено, а то, чего боялся — война до победного конца! И Плеханов — за войну! И Плеханов лезет с генеральскими мечтами! Может быть, ему еще — Дарданеллы в придачу? Нет уж! Долой войну, хоть ты и Плеханов! Народ не допустит тевтонского владычества!