А — как не допустит, никто не знал, да и не хотел знать…
Плеханов со своей войной против германского абсолютизма и Ленин со своей новой — социалистической — революцией столкнулись, наконец, не на трактатах — рефератах, не в безопасном противоборстве лихих перьев и ловких слов, не в метафизической драке и не в диалектических упражнениях честолюбий. Они столкнулись в противостоянии материалистических штыков, как в окопной глине, где стреляют и убивают насмерть. Меньшевики и большевики столкнулись в реальной братоубийственной войне, и дело стояло — за простым военным фактором, известным любому прапорщику: за людским резервом, способным обеспечить себя припасом и довольствием.
И, подбодренный месяцем воли, мороза, случайной пищи, нечаянного крова, избавившейся от ненавистного порядка, пристрастившийся к уличной жизни, Питер гудел под балконом Матильды Кшесинской, чуя нутром, что конец революции — это конец свободы. И, не понимая, как быть и что делать, прислушивался и кричал «ура!».
Россия надоела, Россия была проклята — пускай хоть тевтоны, хоть тевтонские шпионы, хоть пломбированные вагоны, хоть черти, хоть дьяволы — лишь бы не своя напасть! И — даешь еще одну революцию для верности, чтобы покрепче припечатать скинутую империю, авось не пропадем!
На Пасху, пятого апреля, князь Львов получил телеграмму от Брусилова:
«Солдаты, офицеры, генералы и чиновники Юго-Западной армии, собравшись, постановили довести до сведенья Временного правительства свое глубокое убеждение, что местом созыва Учредительного собрания должна быть, по всей справедливости, первая столица русской земли. Москва освещена в народном сознании важнейшими актами нашей национальной истории; Москва исконно русская и бесконечно дорога русскому сердцу. Созвать Учредительное собрание в Петрограде, в этом городе, который по своему чиновничьему и международному характеру всегда был чужд русской жизни, было бы жестом нелогичным и неестественным, противным всем стремлениям русского народа. Я от всей души присоединяюсь к резолюции и заявляю в качестве русского гражданина, что считаю конченым петербургский период русской истории».
Прошло два месяца.
Думцы собирались в Таврическом и в Марьинском, пытались в речах разобраться — что происходит, как быть с войною — куда ее девать, что делать в адском противоборстве вспыхнувшей вдруг, взорвавшейся и заговорившей России. Где глас разума, где глас народа — Божий глас? А может быть, оставил Господь Третий Рим, на погибель, на авось — разбирайтесь сами…
Павел Николаевич Милюков требовал: Троцкого с Лениным— в кутузку! Надменный Шульгин пытался мирить— война-де выгодна и рабочим, и предпринимателям. А ведь уже не выгодна! Евграф Лукич Коршунов мерил не лозунгами, не надеждами — чистоганом. За фунт стерлингов — сто шестьдесят рубликов, вынь да положь! Кому ж она выгодна? Конечно, посадить в Кресты объявившихся подпольщиков было бы неплохо, ну, так ведь при всеобщей демократии — лиха беда начало.
А думцы кличут в бой, в бой до победного конца. Шидловский, мудрая голова: самый решительный способ заключения мира — активная борьба! Вот как. А Питер кишит дезертирами. С кем идти на решительный способ? В плен, что ли, их перегнать — пускай их немцы кормят, разоряются. Другой выгоды от такого войска нет.
Один толковый человек — Маклаков: мы создаем законы, поэтому надо отделаться от идеологии! Поди отделайся! Еще бы знать, что она такое — идеология. Злобствования до крови, каждый машет своей истиной, как кистенем на большой дороге, глаза горят, речи хриплы, косноязычны, одно понятно: остерегись! Пророчества, одно чернее другого. Кто возьмет верх?
А ведь требуют единения, твердой руки.
Эсдэк на Первом съезде Советов (в Кадетском) пугал— разваливается власть, отделяется Украина и Финляндия! Другой эсдэк утешал: власть хоть и буржуазная, но — под контролем Советов, авось не развалится. А как ей не развалиться, когда уже кругом — разруха, запустение. Да и кто решится взять на себя все это? Взвалить на свои плечи? Какая партия? Опять — партия? Будто без партий и людей в России нет. А может быть, действительно— нет? У всех очи горят ненавистным огнем. И — все против всех! Как же сговариваться, если никто никого не слышит. Кто же возьмет это все на себя. Выходит-нет I иной партии…
И вдруг — есть!
Шутят? Да нет, не шутят — виновные найдены: в разрухе виноваты капиталисты! Слово сказано. А теперь — дело — арестуйте пятьдесят — сто крупнейших миллионеров! Вот как. Не их — так они! Керенский огрызнулся: вы-де не социалисты, а держиморды старого режима! Зашумели, заговорили — парламентарное ли выражение, не обидел ли гражданин Керенский гражданина социал-демократа. Согласились: не обидел. Хоть какое, да согласие.