Евграф Лукич читал газеты с тоскою. Дело стояло, дело. Присяжные поверенные, коим бы состоять при деле, подались в витии. Мастеровой машет кумачом — вся власть Советам! И кишит Петроград окопным сукном.
Стало быть — арестовать! А ведь арестуют! Пойти, что ли, пока не арестовали, послушать речи. Одеться попроще, чтоб не признали.
Чернов чуть ли не руки к груди прижал в мольбе: довольно революции, давайте работать. Иначе власть захватит группа лиц. Дождемся Учредительного собрания, оно все решит.
Чернов говорил зычно, втолковывал, будто неразумным детям, нашалившим сверх меры.
Пешехонов требовал осознать — ведь гибнем, гибнем! Дело давайте делать! Хлеба в Питере на пятнадцать дней (приврал, конечно).
И снова: не слева опасность — справа. Это — левые. Чахоточного вида иудей распалял сам себя, верил, должно быть, во что говорил.
Евграф Лукич уже научился разбирать, где лево, где — право. Ежели о деле говорят — правые, ежели о царствии небесном — левые. Ах как хочется им небесного царствия, но чтобы сразу, чтобы не тянуть.
И вот — Троцкий. Евграф Лукич слышал его впервые— все не случалось. Троцкий пошел к кафедре резко, как хозяин в доме, тощий, патлатый, похожий на конторщика из образованных. И еще не дойдя, отмахнулся от зала, шумевшего аплодисментами. Аплодисменты поутихли. Троцкий остановился, взял руками трибуну — вот-вот приподымет, оторвет от пола. Очки его сверкали, как новенькие, бородка торчала острым клинышком молодецки, никак не шла к очкам. Подождал тишины, заговорил звучно, соразмеренно, привычно, бодрым голосом заводилы:
— Речь министра продовольствия сводит нас с высот отвлеченности на достаточно истощенную землю русского хозяйства!
Евграф Лукич повернулся ухом. Троцкий начал с дела. Хозяйство разрушено. И надо его поднимать! Нет хлеба, нет вагонов, нет паровозов. Ну — дальше. Будто пока идет вправо. Когда же влево будет?
— Способно ли нынешнее правительство организовать хозяйство?
Вот оно! Стало быть, в правительстве дело. Стало быть, разгони правительство и — обрящешь! А чем заменять? Другим правительством! У того уж непременно и хлеб вырастет, и паровозы забегают. А ведь — верят! Верят, слушают, рот разинув.
— Один директор крупного завода, — властно излагал Троцкий, — говорил мне, что в Петрограде на ряде заводов выделываются приспособления для подводных лодок на тысяча девятьсот двадцатый год! Надо эти заводы перевести на выделку паровозов!
Вот те на! Как же это — перевести? По щучьему велению? На чем делать-то паровозы? Не самовары же! Но что же, можно и паровозы, научите гражданин-товарищ, скажем, из винта колеса выкроить…
— Но переход к выделке паровозов затрагивает частные интересы! Надо категорически и немедленно менять конструкцию власти!
Евграф Лукич спрятал улыбку: глуп или лукав? Лукав, хитер знаменитый еврей! Ведь не станки менять требует, а конструкцию власти! Потребуй он станки менять— засвищут! Опять работа, когда воля вышла? Нет, надо власть сокрушить — тогда уж паровозы сами родятся! Вот он их чем берет — дезертиров и мастеровых! Щучьим велением, царствием небесным! Ай молодчина! Ведь в самую нашу азиятскую душу проник! Евграф Лукич вглядывался в Троцкого одобрительно: ай молодчина! Этот непременно переменит конструкцию.
А вот как от них избавляться, от этих конструкторов, — вот задача! Такова уж планида русского купца — живи да оглядывайся: то царь-государь со министры, то ученый иудей со товарищи…
А Троцкий гремел:
— Если сейчас дезертир, солдат, устраивая бесчинства, чувствует себя как бунтарь, то при власти Советов он будет иметь психологию не стачечника, а штрейкбрехера! Теперь же вы никакими речами не убедите рабочих и солдат, что власть Коновалова и Львова — это их власть!
Нет уж, проник в душу, да не до конца! Какая психология у дезертира, нам известно. И вдруг Евграф Лукич вздрогнул: а не этой ли психологией хотят они держать свою власть? Неужели? А чем же жить будут? Неужели разбоями? А — потом? Что потом-то, после разбоев? Кто его знает — что потом? Может, и народа не останется… А может быть, они — того — действительно готовят Россию под Вильгельма? Вильгельм-то без цирлих-манирлих, без левых и правых… Лучшего управляющего, чем немец, — не бывает. А чем управлять? А — ничем!