Не зря же он, Троцкий, возглашает анафему Милюкову. Павел Николаевич одно только и твердит: Троцкий с Лениным — германские шпионы! А Троцкий ударяет кулаком по кафедре:
— С этой трибуны революционной демократии я говорю и желаю, чтобы все представители честной печати услышали мои слова и их зарегистрировали, что до тех пор, пока Милюков не подтвердит или не снимет эти обвинения, на его лбу останется клеймо бесчестного клеветника!
Нет, Павел Николаевич, они — не шпионы! Как бы кайзер сам им в чем не послужил! Эти кого хочешь обведут… И очень может быть — посадят нас с вами в Кресты… Только — чем сами править будут? Неужели петушиным словом?
— Нам с немцем кончать надо, простор нам требуется…
— Этот простор вы хотите завоевать кровью миллионов оторванных от земли крестьян! — отпарировала Юдифь.
— А чем же, коли не кровью? — удивился Коршунов. — Чай, в человеке кровь течет, не вода… И в мужике — кровь… А от земли его не оторвать, нет. Ему землю посули — он и штык в землю… Вы небось землю народу проповедуете?
— Проповедуем, — усмехнулась Юдифь.
— И как же вы ее делить станете? — сощурился Коршунов. — По едокам али кто сколько сможет принять?..
Юдифь сказала спокойно:
— Это вопрос второстепенный. Решить его можно только после победы пролетариата…
— Заладила! — махнул рукою Коршунов. — Пролетариата, пролетариата… Дался тебе твой пролетариат… Что же он, мужику землю добывать станет?
— Станет! В союзе с мужиком! Пролетариат поведет за собою крестьянство…
— Куда поведет-то? В кабак или к папаше твоему наниматься? Да где он денежки возьмет, мужик, чтобы землю оплатить? Или в кредит?
— Какие деньги? — возмутилась Юдифь. — Бесплатно…
— Вона как! — закивал головою Коршунов. — Стало быть — грабеж?
— Не грабеж, — назидательно произнесла Юдифь, — а экспроприация.
Плехановы, Геды, Гайдеманы, Черновы, Скобелевы, Авксентьевы, Стаунинги, Брантинги, Шейдеманы!
Ульянов был один против всех.
Юдифи казалось, он страдал от невозможности унизить всех больше, чем позволял язык, литеры, смысл грамматики, способность наборных касс. Исступление его вызывало сострадание.
Тон его и язык мало чем отличались от тона и языка других газет. Но — все-таки отличались — непримиримой беззаботностью к средствам. Ей бывало трудно его попять— за что он? За Учредительное собрание? За Советы?
И вдруг поняла: он — против всего! Он за что-то такое, чего еще никогда не было. Но в центре этого «чего-то» должен был быть он сам, иначе это «что-то» — не годится.
Это «что-то» должно быть без частной собственности, без эксплуатации, без войны, без буржуа, без помещиков, без, без, без…
Но именно эти «без» действовали на людей магически, и никто не хотел слушать никаких доводов, построенных на привычной логике, на привычных доказательствах. Никто уже не верил никаким объяснениям.
Глядя на бушующую, грозную, неуемную толпу с винтовками, с флагами, с криками «ура!» и «долой!», она ощущала, что толпа эта ждет одного: чуда! Толпа обрели чудотворца, в которого верила именно потому, что он толковал о чем-то неясном, но справедливом и ослепительном, ничем не напоминающем то, что было и в чем толпа давно изверилась. Но главное, о чем он говорил, будоражило, взрывало изнутри, ошпаривало сердце, морозило мурашками: брать! Брать без спросу, отнимать, реквизировать, и — не послушаться!
Не платить хозяевам, отбирать у богатых дома, лошадей, пищу, вещи — это справедливо потому, что нажито это народным горбом.
Спасать народ от голода — реквизициями.
Но нигде он не звал работать.
Работать звали противники, и толпа улюлюкала им. А он направлял толпу на буржуев и помещиков, веками заставлявших народ работать на свои буржуйские прихоти.
Большинство населения — бедные. Значит, грабеж — справедлив.
И тех, кто говорил о труде, он называл филистерами, мещанами, мелкой буржуазией, ставя окончательное клеймо.
Мелкая буржуазия — было обидно. Юдифь видела в этой кличке отдаленную почтительность к крупной буржуазии, было в этом что-то от барственного презрения к нищему, который пыжится в богачи.
Милюков писал: «Германским правительством было поручено Ленину пропагандировать мир». И толпа свистела Милюкову, потому что — не хотела в окопы.
Особняк на Васильевском уже два месяца занимали солдаты. Поначалу они селились в подвале, потом в комнатах прислуги, не решаясь или, может быть, не смея ступить в господские покои. Поначалу они приносили откуда-то мешки и ящики с продовольствием, потом постепенно обнаруживали домашние припасы, обосновываясь основательно.