— Барышня! — сказала Анюта. — Загадют дом! Лазарет бы, что ли, нам поставить — чтобы хоть какая чистота была. Вонища же…
Мысль устроить в особняке лазарет понравилась Юдифи: хорошо, я возьму мандат в Таврическом.
Анюта докладывала конфиденциально:
— Тащут со всего Питера… Вчера Коська Бахнов — золото в кожаном кисете, камни… Федор сунулся было за табаком, а там такой табак — страшно… Я первым делом подумала: паше! Слава Богу, чужое. Он признался — ювелира на Моховой реквизировали.
— А наше где? — неожиданно для самой себя спросила Юдифь.
— Наше — закопано, даже Федька не знает… Кончится все — найдем… Вчера ночью приходили какие-то — пулемет притащили. В двух мешках… Они уже и мне не верят…
— Анюта, — сказала Юдифь, — нужно откопать…
— Свят-свят-свят! — открестилась Анюта.
— Если будем устраивать госпиталь — нужны средства…
— Они найдут, Юлия Семеновна! — быстро зашептала Анюта. — Они найдут! Натащут, нареквизируют, принесут…
— Что же ты хочешь, чтобы мы устроили госпиталь на ворованные средства?
— Ба-рыш-ня! Нынче — все ворованное! Все как есть! Свое бы уберечь!..
В комнату кто-то собирался войти: сопел, кашлял за дверью.
— Чего? — крикнула Анюта.
Дверь открылась. Кудрявый — как оклеенный куделью— выбритый увалень с синими детскими глазами, в кожанке, надетой на полосатую фуфайку, застенчиво держал в руке фуражку.
— Входите, товарищ, — сказала Юдифь.
— Входить не приходится, — опустил глаза увалень, — как вы теперь в Таврическом, просим согласно регламенту. (Поднял глаза.) Заседание, значит. Революционный комитет дезертиров.
Юдифь не ослышалась: на поварне действительно заседал революционный комитет дезертиров. Кто его организовал, она даже и не подумала узнать, но комитет существовал и, как теперь говорили, функционировал.
— Что же это за комитет? — строго спросила Юдифь и спохватилась: — Как вас зовут, товарищ?
— Петька… (выпрямился). Уваров Петр Павлов!
— Петр Павлович, что же требуется от меня?
— Резолюцию надо! Как вы — в Таврическом, а там полный Совет солдатских депутатов. И мы, значитца, туда же…
— Так почему вы ждали? Явились бы гуда…
— Боязно, барышня! А ну — к стенке? Дезертиры же…
— Полноте! В Питере — двести тысяч дезертиров! Знаете вы об этом?
— Как не знать… Неужто двести тысяч? Сила…
— Вот вам и нужно сорганизоваться! И правильно, что вы образуете комитет! Я сегодня же сообщу в Совете!
— Премного благодарны!
— Пойдемте! Я хочу послушать товарищей.
Они спустились вниз.
В поварне, в непроницаемом дыму, в густом запахе рыбьего жира, нечистого тела, — кто на подоконнике, кто на полу, кто на лавках, кто, навалясь на стол, обсуждали свою судьбу тяжелые, опасного вида люди в шинелях, и цивильном, бритые, бородатые, в шапках, простоволосые, человек тридцать по первому взгляду Увидав строгую барышню в кожанке, со сдвинутыми бровями на чистом барском лице, иные привстали было, но тут же уселись.
— Место! — приказал Уваров и спихнул с торца стола замешкавшегося, заглядевшегося на красавицу молодого солдата. Солдат вывернулся неловко, упал на кого-то. Рассмеялись.
— Значит, так, — сказал Уваров, — в сей момент по всей форме докладываю резолюцию…
— Да погоди… Нехай нам барышня скажут…
Пожилой рассудительный крестьянин в странной шапке— суконной, с суконным же шишаком — поклонился не вставая, пришлепнул себя тяжелой ладонью по колену:
— Наша дислокация такая будет… Штык в землю сказано — мы сделали… Брататься сказано — мы сделали… Офицеров в расход сказано — сделано… А теперя выходит— дезертиры? Выходит, нас — к стенке?
— Куды — к стенке? — перебил Уваров. — Нас в Питере двести тысяч!
Зашумели, закричали что-то.
— О том разговору нет, — прекратил шум пожилой крестьянин, — двести тысяч… Стало быть — посчитали… Стало быть, уже трибуналы сидят… Нам сказали — мы сделали… А теперя, выходит, на нас и вина?
— Товарищи! — звонко сказала Юдифь. — Временное правительство дезинформирует вас!
— Верно! — как обрадовался спихнутый Уваровым молодой солдат. — Формирует назад в окопы!
— Товарищи, — пристукнула по столу Юдифь. Она стояла не садясь — ладная, легкая, красивая донельзя, грудка распирает хром, хоть не смотри, на черных волосах фуражечка, личико белое, безгрешное, однако алые губки налиты жаром: должно, все же баба, уже не девка. И при таких губках строгие глаза — что пожелает, сделает, не сморгнет!..