— Товарищи дезертиры! У вас есть твердая опора в вашей справедливой борьбе: большевики! Временное правительство не посмеет вас и пальцем тронуть! Поддерживайте большевиков во всех их действиях! Что же касается вашего комитета — он должен влиться в Совет рабочих и солдатских депутатов! Вы должны осознать себя организованной силой!
Сказала в тишине, никто не перечил, дышали дымом, думали. Дым этот как-то оберегал Юдифь от тошноты, от страшной вони, к которой она беспощадно заставляла себя привыкать еще со времен своего санитарного поезда. Тогда-то она и начала курить.
Она сунула руку в кожанку, извлекла резиновый крученый мешочек (подарок привратника харьковской лечебницы), склонив ресницы, стала вертеть цигарку. И это верчение легкими неземными пальчиками изумило всех до раскрытия ртов. Очнулись, закресали огнивами по кремням, потянули тлеющие труты. Какой-то человек в цивильном, с усиками на непростом насмешливом лице, шагнул, кресанул зажигалкой, и все приостановили свои труты, как бы сообразив, что зажигалка — уважительнее.
— Не желаете ли «Дюшес»? — тихо спросил в цивильном с усиками.
Юдифь не ответила, не глядя на него, прикурила от его огонька, пыхнув едким кануперным дымом заусайловской махры:
— Товарищи! В этом доме мы образуем госпиталь, и я прошу ваш комитет принять посильное участие. Капитализм продолжает калечить солдат на фронтах ради своих корыстных, чуждых народу интересов. Слово «дезертир» очищено от позора кровью трудящихся!
— Резолюцию! — закричал Уваров.
— Постой, — прихлопнул колено ручищей рассудительный крестьянин, — ты нам скажи, товарищ барышня, как теперя с Лениным: шпион он ай нет?
— Нет, товарищи! — снова пыхнула дымом Юдифь.
— Наше дело маленькое, — ответил крестьянин, — а по разумению скажу: ежели шпион — надежнее…
Юдифь не поняла — резон был странным.
— Шпион, — пояснил рассудительный крестьянин, — стало быть, изменил присягу… А — брататься? (Прижмурил левый глаз.) А штык в землю? А господ офицеров — того?.. Что шпион, что дезертир — одна дорога: трибунал… Вот я им толкую, а они не верят.
— Царица была шпионка! — крикнули из глубины дыма.
— А теперя царицы нету, — не обернулся на голос крестьянин, — вот и смекай! Царицу ты часто видел? А энтот — вот он, хучь рукой щупай…
— Царицу б ты пощупал, — хохотнул молодой солдат, но Уваров пресек заварившийся было смех.
— Жеребятины нам не надо, не о том речь… А ежели товарищ Ленин шпион, так на пользу народа! Я им толкую (посмотрел на Юдифь), может, он обдурил Вильгельма, как тогда? Может, он не зря болтался в Германии! Германцу тоже не сладко в окопах!
Юдифь изумилась. Крупская со смехом пересказывала в Матильдином особняке опасения Ульянова в поезде, уже перед самым Петроградом: арестуют, разумеется, может быть, спрыгнуть на ходу? Толпа на Финляндском вокзале была неожиданной, непонятной…
И вот — шпион надежнее! Так, должно быть, думают все дезертиры, все парии, все изгои проклятого режима, который рухнул!
— Товарищ, — сказала она рассудительному крестьянину, — вы сами ответили на вопрос, что делать! Быть с большевиками!
— Вестимо, — хрипловато сказал кто-то.
Из дыма выбрался небольшой человек, заросший до глаз, однако гладко причесанный на стороны (может быть, мазался елеем). Чистый нестарый лоб его насупился торчащими бровями — глаз не видать. Одет он был в черную косоворотку, в старый, но чистый черный же пиджак, говорил умелым голосом. Юдифь прозвала его про себя поп-расстрига.
— Вестимо, — сказал этот человек, забавно, как бы не нарочито окая, — грехи наши кто отпустит?
— Каки-таки грехи? — вздумал было молодой солдат, но его пресекли:
— Цыть, дура…
— Грехи наши вот они, — сказал поп-расстрига, как бы сокрушаясь, но в сокрушении этом чувствовалось какое-то гаерство, какое-то спрятанное до поры шутовство, — грехи наши тяжкие вон они: батюшку-государя с матушкой-государыней цирлих-манирлих, клюку в руку— грех ай нет? Тяжкий!
Поднял палец, поглядел на палец, зацепился взором и, тыча в потолок, туда же и глядя, продолжал:
— Гришутку куда отправили? В кущи райские! А он оттуда ни привета, ни ответа! Стало быть, и там — пусто! Господа Бога укоротили! Грех ай нет?
Теперь слушали веселее, кто-то хохотнул.
— Далее! Воевать не хочу, дам-ка лучше стрекачу! Грех? С лютеранами трапезу делим! Грех? Купцов грабим, грех? Бездомовно пребываем, грех?