Юдифь понимала, что называть Ульянова шпионом очень удобно и доступно. Но, разумеется, никаким шпионом Ульянов не был. Однако она ни на миг не сомневалась, что, если для достижения цели этому упрямцу понадобилось бы что-нибудь пообещать Вильгельму, он пообещал бы не колеблясь. Он не мог никому служить, никому подчиняться. Он заключил бы сделку с чертом, с дьяволом, с кем угодно, но, заключая ее, уже подумывал бы — взять верх.
Вероятно, ни Чхеидзе, ни Церетели, которых уговаривал Коба (наверно, по-грузински, по-семейному), не хотели шума вокруг какого-то прапорщика Ермоленки, который разоблачал Ленина как шпиона. Вероятно, и они понимали, что шпион скорее привлечет к себе разнуздавшуюся бывшую армию. Чхеидзе успокоил Кобу, пообещав, что попросит газеты не печатать клеветы.
Одиннадцатого июля Корнилов писал Керенскому из своей ставки, из Каменец-Подольска:
«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит.
На полях, которые нельзя даже назвать полями сражения, царят сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого своего существования.
Или это бегство будет прекращено и этот стыд будет снят революционным правительством, или если оно это сделать не может, то неизбежным ходом истории будут выдвинуты другие люди, которые, сняв бесчестие, вместе с тем уничтожат завоевания революции и потому не смогут дать счастья стране.
Выбора нет. Революционная власть должна стать на путь революционный и твердый, лишь в этом спасение Родины и Свободы.
Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого с первого дня сознательного существования доныне проходила и беззаветном служении родине, заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины и дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имеющих право видеть лучшие дни.
Необходимо немедленно в качестве временной меры, вызываемой исключительно безвыходностью создавшегося положения, введение смертной казни и учреждение полевых судов на театре военных действий. Не следует заблуждаться: меры правительственной кротости расшатали необходимую в армии дисциплину, вызвали беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Эта стихия проявляется в насилиях, грабежах и убийствах. Не следует заблуждаться: смерть не только от вражеских пуль, но и от руки своих братьев непрестанно витает над армией. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов!»
А на Васильевском обсуждали послание.
— Другие люди — это он сам — Корнилов! Он готовит контрреволюцию!
— Видите — в качестве временной меры, вызываемой исключительно безвыходностью… Вот вам очевидная слабина… Вот вам — реверанс в сторону гуманизма… Сравните— правительство в ответ на попытку расправы с ним принимает закон, как наказывать виновных — каторга, тюрьма, что совершенно понятно. Но — и здесь экивок: на срок не свыше трех лет! Уразумели? Не свыше! То есть — извините, что мы вынуждены вас потревожить, будучи гуманистами… Видите — не только эти добропорядочные адвокаты — но даже сам славный рубака Корнилов — оговариваются! Либеральничают. Играют в лондонский парламент! Они не понимают психологии масс: карать так карать, миловать так миловать… Не выпрашивать законной смертной казни, а казнить! Стрелять каждого десятого! Мало? Каждого пятого! Без разбора! Без разговоров! И тогда десяток твердых людей подчинят себе тысячу! И поведет эту тысячу туда, куда нужно этому десятку. И мы будем преступниками перед историей, если не воспользуемся либеральной оплошностью врага! Они хотят всенародной добропорядочности, филистерской законности? Это их погубит! Революция — это уничтожение народом своих врагов. Мы постоянно указываем на врагов народа. Это нас укрепит!..
Керенского уже никто не боялся, никто уже не опасался пострадать от его руки. Обойдется, как обходилось вот уже полгода.
Но когда генерал Корнилов попытался было навести в Питере порядок, то есть потребовать, наконец, ответа за смертные грехи, цена любого из которых — расстрел перед строем, — Питер всколыхнулся нешуточно.
Потому что это был не Керенский и не Ленин (сказывали — тоже адвокат), а сам Лавр Георгиевич, не знавший слов и ведавший дело.