Корнилов объявил Керенского изменником революции.
Керенский объявил Корнилова тираном хуже Летим
Ленин (в подполье) не оставался в долгу — объявил Корнилова прихвостнем Керенского и обоих — врагами революции.
Брани уже никто не слышал, стало не до брани. Чуяли другое — насмерть обороняться от царского генерала, от смертной казни, ибо надвигалась расплата за волю, за штык в землю, за безместное пребывание на земле.
С лестницы Мариинского дворца серый, с побелевшими глазами Керенский распалял толпу:
— Граждане и гражданки свободной России! Соотечественники и соотечественницы! Братья и сестры! Отечество в опасности! Отстоим революцию от царского генерала, от кровавой диктатуры монархистов!
О Ленине позабыли. Было сейчас не до Ленина. Да и сам он, сказывают, скрылся после июльской крови. Шут с ним, с Лениным. Отбиться бы от Корнилова, от его трибуналов.
Керенский уже и не заикался ни о законе, ни о порядке, ни о верности союзникам — черт с ними, спастись бы самим.
А может, отобьемся от Лавра Георгиевича, и пускай остается Керенский? Надоело уже все… И тысячи агитаторов— и эсеров, и анархистов, и эсдэков, — оставив распри, ринулись навстречу Корнилову делать испытанное свое подпольное дело: растлевать войско, доламывать дисциплину, вбивать в лихие головы измену присяге.
Керенский раздавал оружие рабочим дружинам, вооружал питерский пролетариат — сознательный авангард революции…
Сама по себе, будто события ее не касались, работала Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, расследовавшая преступления царского самодержавия.
Чрезвычайная следственная комиссия мало кого занимала потому, что освобожденный человек и без нее знал, что самодержавие — беспощадный враг и самый правильный разговор с ним — это пуля, а не судебные фигли-мигли.
А между тем комиссия эта в первый раз исследовала самодержавие с точки зрения цивилизованного права. Она исследовала царский режим, его провокационный, подпольный, уголовный характер правления, внедрение агентов в общественные организации, тайное и явное подстрекательство и безнаказанный произвол.
Допрашивали полковников, комендантов, министров, членов государственного совета, десятки других известных и неизвестных лиц.
Допрашивали тайного советника Максима Ивановича Трусевича, который по высочайшему повелению расследовал шесть лет назад дело об убийстве премьер-министра Столыпина и был отозван все по тому иге высочайшему повелению.
Максим Иванович сказал:
— Это было всегда и будет до тех пор, пока будет существовать розыск… Если какому-нибудь строю придется отстаивать свое существование, он не сможет без этого обойтись… Если движение подпольно, тайно, прямая борьба с ним невозможна… С точки зрения охраны государственного строя это был прием практики, узаконенный жизнью, обычаями, узусом.
Председатель комиссии, присяжный поверенный Николай Константинович Муравьев, зная, что строй, действующий подпольно, коварно, наконец, сметен с русской земли, спросил:
— Значит, по-вашему, нет государства, которое не имело бы на службе Азефов и не совершало бы убийств своих высоких лиц при содействии или с ведома агента, получающего за это деньги?
Максим Иванович стоял на своем:
— Это будет, пока какому-нибудь государственному строю придется отстаивать свое существование. Не будет называться «департамент полиции», а как-нибудь иначе. Но суть — та же.
Революционная надобность — предъявить миру всю низость, всю подлость, весь срам самодержавия — подкрепляла занятия Чрезвычайной следственной комиссии, и которой принимали участие самые благородные люди воспрявшей России. Сам Александр Блок был ее секретарем совместно с известным историком и литературоведом Павлом Елисеевичем Щеголевым.
Впереди был суд присяжных, существовавший в России, слава Богу, уже полвека. Избавленный от гнусной опеки ниспровергнутого самодержавия, он, наконец, покажет всему миру торжество права и закона, свободною от политической грязи.
Но такого суда не случилось.
Пока заседала Чрезвычайная комиссия Временного правительства, в Смольном институте готовили новый государственный строй люди, которых никак не устраивал февральский переворот…
Таврический дворец отчужденно светился желтым тлением в темном неживом Таврическом саду. Там, в полуверсте, за набережной, за черной неподвижной Невою невидимо затаилась Выборгская сторона. Оттуда тянулся тяжелый, бесконечный Литейный мост. А в правый торец дворца, невидимый отсюда, но близкий, всего лишь на выброс штыка, пылал окнами Смольный, стоящий спиною к Неве. Он стоял грозно, распахнув анфилады, как фланги, будто прижатый к воде, но за ним, за рекою, притаилась непроглядная Охта, все та же Выборгская сторона, которой нету пределов. И Смольный глядел в Петроград авангардным батальоном, захватившим плацдарм на левом берегу.