По Шпалерной гремели броневики, автомобили, ощерившиеся мерцающими штыками. Гремели мимо Таврического.
В темном саду оказался бастион русского парламентаризма, загнанный в сырой угол ночным холодным Петроградом…
Жестяные закопченные чайники выглядели, как театральный реквизит в холеных руках курсисток. Они пили нечистый кипяток вдохновенно, с какой-то истовостью.
Белоглазые посадские парни остерегались при них материться: барышни все же… Курсистки смотрели на парней с восхищением: это был, наконец-то, народ!
Бывалые солдаты-фронтовики в дерюжных шинелях, смердящих махоркой и окопной псиной, пили кипяток натурально, привычно. Трудно было представить в их узловатых пальцах с черными ногтями фарфоровую чашечку, Курсистки превозмогали себя:
— Товарищи! Благоволите регистрироваться!
Перезрелая красавица Коллонтай (Юдифь невзлюбила ее, как только увидела) цокола каблучками новых сапожек барственно, светски, нетерпеливо, будто собиралась в поле на псовую охоту, а лошадей все не подавали. Почему-то первое, что Юдифь о ней узнала, это то, что Коллонтаиха была старше своего Шляпникова на пятнадцать лет. От красавицы тянуло невыветрившимися духами.
Шляпников Юдифи нравился. Он был крупен, на тяжелом лице его странно сочетались угрюмость и веселье. Посадские не стеснялись его, солдаты слушались — он не заигрывал и не заискивал, как эти бледнолицые гимназисты с горящими глазами.
Ульянова в Смольном не было. Он был где-то неподалеку, рядом, они все опирались на него, как на подтверждение собственной непогрешимости, собственной правоты.
Зиновьев, пробывший с ним три недели в финских болотах, полагал себя ближайшим наперсником, хранителем истины. Но власть была у Троцкого. После того, как Петросовет запретил Керенскому вывести из Питера войска, послушные Смольному, и Керенский утерся, Троцкий стал хозяином положения. Если он догадается об этом — он сокрушит их всех. Сдержать его мог только Ленин — далекий, заоблачный, возвышенный всеми до степени бога. Бог находился рядом и диктовал скрижали, не показывая лица. Они угрожали друг другу его появлением, клялись его именем, побивали друг друга его заветами, и каждый полагал себя Моисеем.
Но вот он явился! Невиданный, бритый, в парике, с перевязанной щекою, нетерпимый ни к кому.
Юдифь смотрела на этих людей, которые не ждали его. Он им нужен был там, в подполье, но не здесь. Они получали его записки, письма, которыми он засыпал их. Они принимали их то досадливо, то радостно, то пытаясь отмахнуться от них, то, наоборот, возглашая его торопливые строки, как последнюю истину.
Бледный, больной, близорукий Мартов кричал, что Ленин эксплуатирует темноту, отсталость неграмотных масс, пророчил ужасы и резню — они набрасывались на Мартова, люто, ненавистно. Но Мартов был меньшевик, чужак, его можно было не слушать. Яростный, блистательный Троцкий требовал немедленных действий — они бросались на Троцкого. Но Троцкого нельзя было не слушать: у него был Петросовет, штыки.
Крупный тяжелолицый Шляпников смотрел вдумчиво, будто пытался сообразить — правильно ли понимает. Он сопел, как мальчик, которого обижают.
— Вы разучились мыслить, как революционер! — кричал на него Ульянов. — Вы учились классовому миру, а не классовой борьбе! Надо брать власть! А там — разберемся!
Шляпников не выдержал:
— Может быть — сперва разберемся?
— С кем?! — подскочил к нему Ульянов. — С кем вы собираетесь разбираться? С Керенским? С Коноваловым? У вас страсть к переговорам с работодателями!
Троцкий рассмеялся:
— Александр Григорьевич! Оставьте ваши тред-юнионистские реверансы! Мы или они!
Шляпников шумно вздохнул, оглядел Троцкого — возвышался патлатой шевелюрой над нелепым паричком, прикрывшим голову Ульянова. Ульянов заметил взгляд, сорвал парик, бросил на пол:
— Больше он мне не понадобится!
Шляпников снова вздохнул, сказал тихо:
— Что вы делаете, товарищи? На что вы нас толкаете?
— На вооруженное восстание! — кинул в него пальцем Ульянов.
Штаб вооруженного восстания — Свердлов, Урицкий, Бубнов, Дзержинский и Коба — был сделан неделю назад по яростному требованию Ульянова.