Неожиданный поворот разговора отрезвил Павла Кордина.
Он растянулся на трех сиденьях и, делая вид, что дремлет, размышлял. По законам бытия, в коем он вырос, Павел Кордин прежде всего должен был задуматься — не филер ли этот длинный неугомонный поляк. Но здесь, за границею Государства Российского, мысль эта почему-то показалось Павлу Кордину оскорбительной. Веселый болтун Кшыштоф Фабиан Адамский от души верил в веревочную лестницу и от души отдавал пенензы на политических узников. Он не знал, что такое конспирация. Он не мог даже подозревать о неразрываемой связи ловцов с ловимыми, о том особенном мышлении, которое одинаково свойственно русскому министру, подписывающему тайный циркуляр, и русскому студенту, прячущему тайную прокламацию.
Они прибыли в Краков к вечеру.
— Павел! — закричал Адамский. — Мы въедем в город, как въезжали польские короли после походов: с севера и немножечко с востока через Флорианскую браму! Где же еще воевать польским королям, если не на севере и немножечко на востоке? Там — немцы, вы и татары!
— В Замок! — закричал Адамский дорожкажу. — По Королевскому тракту! С вещами!
— Пять крон! — весело заявил нестарый дорожкаж.
— Чи пан сдурел? — отпрянул от него Адамский.
Дорожкаж приподнял каскетку:
— Проше паньство, мне никогда не случалось возить королей, да еще с вещами… Как же не содрать с короля? Я же не враг себе…
— Умница! — закричал Адамский. — Обойдешься кроной…
— Тремя…
Адамский возмутился:
— Но пан может понять, что мы пропились в дым?
— С этого надо было начинать, — скорбно сказал дорожкаж. — Прошу садиться…
Они въехали через Флорианские врата, как Ягеллоны.
— Бальзак не должен был жениться на этой курве! — вдруг заявил Адамский, ткнув пальцем в козырек отеля «Под Розой». — Он жил здесь!
— Совершенно верно! — обернулся дорожкаж. — Я возил пана Бальзака!
— Что ты врешь! — крикнул Адамский. — Он умер, когда еще твой дед не знал, в какую бабушку сунуть твоего отца!
Пан дорожкаж снял каскетку, перекрестился, не выпуская вожжей:
— Жаль… Такий был пенькный пан… Так элегантне платил…
— Молодец! — закричал Адамский. — Мне нравятся откровенные жулики! За Бальзака получишь еще десять халежей!
— Помоги вам Мадонна, — надел каскетку пан дорожкаж, — но я еще возил пана Мицкевича…
Адамский выпучил глаза на Павла Кордина.
— Этот бродяга нас разорит! (К извозчику.) Сколько ты хочешь за Мицкевича?
— На крону он не тянет, — не оборачивался дорожкаж, — но центувек девяносто все-таки стоит… Яма Михаликова, проше паньство… Я имею честь возить пана Жиленьского и пана…
— Вот здесь ты не получишь ни гроша! — перебил Адамский. — Они все еще живы!
— Но зато я знаю вирши пана Боя, — обернулся пан дорожкаж и снова снял каскетку:
— Павел! — закричал Адамский. — Посмотри на этого пройдоху. Он нас обчистит, думая, что мы — богачи!
— Пошли вам Мадонна богатство, пан фигляж, — начал было пан дорожкаж, но Адамский перебил:
— Откуда ты знаешь, кто я?
— Я имел счастье видеть пана на празднике Лейконика в прошлом году и надеюсь увидеть в этом.
— И на этом основании ты меня доишь?
— Что делать, ясный пан? — сказал дорожкаж. — Как же не брать, если дают? Я же — католик. Что бы мы делали без богатых?
— Павел! — закричал Адамский. — Этот пройдоха мудрее всех социалистов, вместе взятых, какие мне попадались! Они хотят истребить богатых! Они пилят сук, на котором сидят, свесив ноги в шевровых бутах! Я никогда не буду богат! Но кто-то же должен купаться в свинском золоте, чтобы я не голодал! Пан пройдоха! Прав я или нет?
— Пан фигляж прав, — поправил каскетку извозчик, — человек живет при человеке, а все остальное — от Провидения.
Они ехали по Королевскому тракту. Справа лежали Сукеницы, слева вскинулся к небесам Мариацкий собор, впереди, перед въездом на Гроздскую, зеленел медный купол костела святого Войцеха.
— Павел, — вдруг сделался серьезным Адамский, — я никогда не был в России. Но я знаю: из Варшавы в Краков бегут хорошие люди, из Кракова в Варшаву — никогда. Нас разорвали чужие двуглавые орлы, но мы держим за пазухой своего орла — белого и чистого, как голубка! Мы — поляки, Павел, и с нами Мадонна!